Тонкая талия, изящная балетная пачка и… звериное лицо. В 1881 году парижская публика ополчилась на беззащитную статую. Эдгар Дега осмелился показать закулисье Гранд-Опера, и правда оказалась слишком отвратительной. Уродливая, страшная и грязная — так отзывались о шедевре те, кто привык видеть балет символом роскоши и элегантности.
89 сантиметров правды: всё как у живого человека
Мастер никогда не занимался скульптурой профессионально и выбрал странный материал — хрупкий и мягкий воск. Но в этом был план. Пчелиный воск с металлической арматурой лёг в основу фигуры высотой 98 сантиметров. А пачка, корсаж и балетные туфельки были самыми настоящими.
Парадокс остальных деталей в том, что они стремились к обратному. Вместо мраморной скуки — настоящие человеческие локоны, приклеенные к восковой голове. Когда Дега спросили, почему он не использует «благородную» бронзу, художник отрезал: этот металл слишком монументален, ведь он хотел запечатлеть мгновение жизни. Получилось жутковатое кукольное сходство, которое критики приняли в штыки.
Мари ван Гётем: секс-символ поневоле
В конце XIX века маленькие танцовщицы Парижской оперы носили обидное прозвище «маленькие крысы». За балетной роскошью скрывалась грязная изнанка. За кулисами юных балерин ждали не только аплодисменты, но и стареющие покровители, ищущие интим услуг.
Мари ван Гётем было всего 14 лет — и Дега выставил её на всеобщее обозрение в максимально провокационном виде. Её позировали в напряжённой, далёкой от ангельской, балетной позе. Газеты тут же окрестили девочку «обезьяной» и «ацтеком», а один из критиков заявил, что на её лице «все пороки оставили свои мерзкие отпечатки».
Дальше — больше. Через год скульптуру назвали «первым образцом скульптурного модернизма», но самому прототипу это не помогло. Мари уволили из театра, и её следы теряются навсегда. Она просто разрыдалась и исчезла, оставив после себя лишь восковую копию собственного унижения.
Античная гармония против прозы жизни
Сравнения с обезьяной были шоком для викторианской морали. В статуе не было классической красоты, зато ледяной холод, броня и животный страх. Её сравнивали с «мартышкой» и подвергали травле. Однако нашлись и те, кто увидел в этом гениальность. Критик Жюль Кларети назвал Дега «скульптором-импрессионистом». А Йорис-Карл Гюисманс, несмотря на брезгливость, окрестил её «первым образцом современной скульптуры». Дега настоял на том, чтобы поместить танцовщицу в стеклянную клетку — как музейный экспонат, как уникальное доказательство безобразия и правды.
Эту скульптуру сложно назвать украшением. Но она стала единственной работой, которую Дега когда-либо выставлял при жизни, потому что остальные 150 статуэток так и пылились в его мастерской до самой смерти.
Судьба шедевра: от воска до рекордных миллионов
Оригинальный воск сейчас бережно хранится в Национальной галерее искусств в Вашингтоне. Но вы чаще встречаете бронзовые копии. Всего существует 28 отливок, которые стали делать уже после кончины художника в 1922 году. Их можно найти в музее Метрополитен в Нью-Йорке, в лондонской галерее Тейт и парижском музее д’Орсэ.
Аукционная стоимость бронзовых версий такого сомнительного с точки зрения морали 19 века проекта поражает. В 2009 году одну из бронзовых копий продали на Sotheby's за фантастические 19,2 миллиона долларов (при стартовой оценке в 9 миллионов). Такая цена доказывает: дискуссии о разрыве между этикетом и натурализмом до сих пор стоят бешеных денег.