Продолжая представлять проект многотомного издания «Наркомы Великой Победы»1, предлагаем вниманию читателей рассказ о замысле и этапах осуществления советского атомного проекта, историческую значимость которого трудно переоценить.
Советский атомный проект прошёл непростую стадию становления, когда решалась его судьба и вёлся поиск наиболее эффективной системы его организации и функционирования. Важную роль в этом процессе сыграли аппарат Уполномоченного Государственного Комитета Обороны по координации и усилению научной работы в области химии для нужд обороны страны, сам Уполномоченный ГКО по науке С.В. Кафтанов и его первый помощник С.А. Балезин, которые «взяли на себя черновую организационную работу».
Это была крупномасштабная национальная программа по созданию атомного и термоядерного оружия, а также материально-технической базы, способной обеспечить его устойчивое воспроизводство.
«Нужно немедленно браться за разработку атомного оружия», — к такому выводу, по его собственным словам, Сергей Васильевич Кафтанов пришёл в 1942 году. Он стал одним из первых высших государственных деятелей, кто осознал перспективы применения атомной энергии в военных целях и включился в подготовку отечественного атомного проекта.
«Ядерная тематика» — для войны и мира
К 1942 году проблема использования ядерной энергии в нашей стране уже имела некоторую предысторию. Советские физики, физико-химики начали изучение ядерных процессов ещё в 1920-х годах. Исследования вели Ленинградский и Украинский физико-технические институты, Радиевый и Физический институты, Институт химической физики. В Академии наук действовали координирующие структуры: Группа физики АН СССР, Комиссия по изучению атомного ядра, Комиссия по проблеме урана. В области ядерной физики в СССР были достигнуты важные результаты, признанные за рубежом. Ядерной тематике уделяли внимание лидеры академической науки — C.И. Вавилов, B.И. Вернадский, А.Ф. Иоффе, П.Л. Капица, Н.Н. Семёнов, И.Е. Тамм, Я.И. Френкель, В.Г. Хлопин. К началу Великой Отечественной войны серьёзный вклад в ядерную физику внесли А.И. Алиханов, Л.А. Арцимович, В.И. Векслер, Я.Б. Зельдович, И.В. Курчатов, Л.Д. Ландау, А.И. Лейпунский, К.А. Петржак, И.М. Франк, Г.Н. Флёров, Ю.Б. Харитон.
В июле 1940 года В.И. Вернадский, А.Е. Ферсман и В.Г. Хлопин поднимали перед правительством проблему необходимости форсировать на государственном уровне мероприятия по использованию внутриатомной энергии6. В августе того же года сотрудник Украинского физико-технического института В.А. Маслов обращался в АН СССР, предлагая создать «оперативную группу по урановой проблеме» и, «по примеру заграницы», засекретить все работы, связанные с разделением изотопов урана. Осенью-зимой 1940 года и в январе 1941-го он, совместно со своими коллегами Ф.Ф. Ланге и В.С. Шпинелем, подал несколько заявок на изобретения по комплексу работ, связанных с созданием атомного оружия8. Однако война на время прервала исследовательскую деятельность по ядерной тематике. Научно-технический совет при Государственном комитете обороны, который возглавлял С.В. Кафтанов, сосредоточился на направлениях, которые представлялись на тот момент приоритетными для надобностей фронта.
Вопрос о военном применении атомной энергии в ГКО первоначально не ставился: эксперты — военные и учёные — находили это преждевременным или даже фантастическим.
При этом ещё осенью 1940 года начальник отделения научно-технической разведки НКВД Л.Р. Квасников, выпускник и аспирант Московского института химического машиностроения, по собственной инициативе дал задание зарубежным резидентурам собирать сведения о разработках, связанных с применением атомной энергии в военных целях. Через год эта работа дала свои плоды. С осени 1941 года в СССР начала поступать информация, прежде всего, из Великобритании и США о проведении секретных работ по изготовлению «урановых бомб». В донесениях признавалось, что полученные данные представляют безусловный интерес «в виду исключительного значения успешного решения проблемы практического использования атомной энергии» в военных целях, но они требуют верификации. Для продвижения соответствующих работ в Советском Союзе в записке начальника Четвёртого спецотдела НКВД В.А. Кравченко в октябре 1941 года предлагалось создать при ГКО специальную комиссию «из числа крупных учёных СССР, работающих в области расщепления атомного ядра».
Это предложение не получило поддержки: нарком внутренних дел СССР Л.П. Берия, которого информировали о добытых за рубежом материалах, опасался, что это дезинформация, и требовал перепроверки. И.В. Сталину о сведениях доложено не было, хотя первый черновой вариант докладной записки и был подготовлен за подписью Берии в период между 10 октября 1941-го и 31 марта 1942 года. Внешняя разведка при этом продолжила работать в «атомном» направлении и накапливать данные.
В начале следующего года информация, связанная с возможностью создания атомного оружия, неожиданно поступила не из-за рубежа, а с фронта. В феврале 1942 года сводный отряд, куда входили бойцы спецбатальона минёров военного инженера полковника И.Г. Старинова, проводил диверсионный рейд в тыл немецких войск на южном берегу Таганрогской бухты Азовского моря. В числе трофеев, захваченных группой старшины М.А. Репина, оказалась «толстая общая тетрадь… погибшего в бою немецкого офицера из инженерных частей»16. Просмотревший её советский офицер, владевший немецким, не нашёл ничего интересного («бред об атомной энергии»), но И.Г. Старинов поступил дальновидно, сохранил рукопись и позже показал её командующему войсками Южного фронта Р.Я. Малиновскому, а тот посоветовал передать тетрадь в аппарат Уполномоченного ГКО по науке. Так весной 1942 года она оказалась у старшего помощника Уполномоченного, кандидата химических наук С.А. Балезина, члена коллегии Комитета по делам высшей школы и начальника отдела университетов.
Рукопись была отправлена на квалифицированный перевод, после чего стало понятно: рабочие заметки хозяина тетради касались расчётов количества энергии, выделяемой при ядерном взрыве; они содержали формулы (так и не расшифрованные до конца), перечень учреждений и материалов. Всё вместе это говорило о профессиональном интересе автора к военному применению атомной энергии. По воспоминаниям Кафтанова и Балезина, автор заметок тогда не был идентифицирован. Имя Ганса Вандервельде появилось, по-видимому, благодаря книге краеведов пос. Седово, в окрестностях которого в феврале 1942 года проходил упомянутый диверсионный рейд. Вспоминая эти события в 1980-е годы, Кафтанов предполагал, что владелец тетради, немецкий офицер, занимался поисками урана в Донбассе.
С.В. Кафтанов, облечённый обязанностями подготовки и внесения на утверждение ГКО предложений о внедрении в производство и на вооружение новых научных и технических достижений и изобретений в области обороны, распорядился отправить переведённые тексты на экспертизу. Они поступили доктору технических наук, специалисту по взрывному делу, будущему генерал-майору инженерно-технической службы Г.И. Покровскому и академику АН УССР, директору Института физики и математики АН УССР А.И. Лейпунскому. Оба исследователя вскоре дали отрицательные отзывы. Так, Лейпунский, подчёркивая реальность расчётов, полагал, что использование атомной энергии принесёт реальные результаты только через 15–20 лет, а в разгар войны тратить на это огромные средства нецелесообразно. Несмотря на это, Кафтанов и Балезин продолжали держать проблему в поле зрения.
Другим важным сигналом для принятия решения о запуске отечественного атомного проекта было письмо физика, будущего академика АН СССР Г.Н. Флёрова. В 1940 году совместно с К.А. Петржаком они открыли спонтанное деление ядер урана. Но началась война, оба ушли на фронт. Флёров служил на Юго-Западном фронте в звании техника-лейтенанта. Убеждённый в необходимости продолжать работы по урану, он писал в 1941–1942 годах об этом руководству страны, своему научному руководителю И.В. Курчатову. Одно из его писем, направленное в Государственный комитет обороны, было адресовано Кафтанову, который внимательно с ним ознакомился. Молодой учёный настаивал на продолжении усилий по овладению энергией атома.
С полной версией статьи можно ознакомиться в Вестнике "Воронцово поле".