Зима тысяча девятьсот двадцатого года выдалась суровой. В кабинете председателя Совнаркома в Кремле было зябко, несмотря на топящуюся печь. Пахло старыми книгами, крепким чаем и едва уловимо — морозом и махоркой, которые принесли с собой утренние посетители.
В дверь тихо постучали. Секретарь впустила в кабинет троих крестьян. Они вошли робко, стягивая на ходу шапки, крестясь по привычке на пустой угол, где раньше висели иконы, и переминаясь в тяжелых подшитых валенках. Это были ходоки — выборные люди, отправленные деревней искать правды в самой Москве. На вытертом паркете у их ног тяжело осела холщовая котомка.
Владимир Ильич стремительно поднялся из-за стола и шагнул им навстречу.
— Проходите, товарищи, проходите! Садитесь ближе к столу, в ногах правды нет, — он указал на кресла, заботливо укрытые белыми полотняными чехлами.
Мужики присели с опаской, боясь испачкать казенную чистоту своей поношенной, пропахшей дымом и овчиной одеждой. Ленин придвинулся к небольшому круглому столику, привычным жестом вынул из кармана пиджака блокнот и взял карандаш. Он слегка подался вперед, всем своим видом показывая: «Я вас внимательно слушаю».
Говорить начал самый старший — крепкий, кряжистый мужик в тяжелом некрытом тулупе. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало крайнюю степень озабоченности. Он говорил эмоционально, помогая себе натруженными, огрубевшими от земли руками, словно взвешивая на них крестьянскую беду.
— Владимир Ильич… беда у нас, — начал он хрипловатым голосом. — Мы от мужиков Тамбовской губернии. Понимаем мы, что республика в кольце, что Антанта давит. Но ведь местные комиссары с продразверсткой совсем житья не дают! Подметелку метут, Ильич. Семенной фонд — и тот выгребают. А чем весной сеять будем? Не посеем — и город с голоду пухнуть станет, и мы вымрем.
Ленин слушал не перебивая. Его знаменитый прищур сейчас исчез; взгляд был цепким, глубоким и невероятно сосредоточенным. Он смотрел прямо в глаза старику, лишь изредка делая быстрые, короткие пометки карандашом в блокноте.
Второй ходок, мужик помоложе в простой суконной поддевке, сидел рядом. Он тяжело оперся подбородком на кулак и внимательно следил за лицом вождя, пытаясь угадать: поймет ли? Услышит ли их, простых землепашцев, этот образованный городской человек в строгом костюме?
Третий крестьянин, с густой окладистой бородой, так и не решился сесть. Он переминался за спинкой кресла, нависая над товарищами, и лишь изредка одобрительно кивал, подтверждая слова старшего.
— Так, говорите, семенной фонд забирают? — переспросил Ленин, резко оторвавшись от блокнота. Голос его звучал отрывисто и твердо. — А фамилии комиссаров ваших знаете? Называйте!
Мужик в тулупе назвал имена. Карандаш Ленина заскрипел по бумаге с удвоенной силой.
— Это возмутительно, — произнес Владимир Ильич, слегка ударив ладонью по столику. — Это не помощь революции, это вредительство! Государству хлеб нужен отчаянно, товарищи. Рабочий в Питере и Москве по осьмушке хлеба в день получает, армию кормить надо. Это архиважно! Но забирать семена — это рубить сук, на котором сидим.
Ленин посмотрел на крестьян. Напряжение в их лицах немного спало. Они увидели то, за чем прошагали сотни верст — в них не видели врагов, от них не отмахивались бюрократическими бумажками.
— Я обещаю вам, товарищи, — Ленин решительно захлопнул блокнот. — Сегодня же уйдет телеграмма в губисполком. Перегибы на местах будем карать беспощадно. Семенной хлеб вам обязаны вернуть. А вы, возвратившись, скажите миру: Советская власть крестьянина в обиду не даст, но и вы город не бросайте.
Ходоки заулыбались, неловко закивали. Старик в тулупе с облегчением выдохнул, бережно поднимая с пола свою котомку. В ней лежал ломоть черствого хлеба на обратную дорогу, но теперь этот путь казался уже не таким долгим и страшным.
Когда за крестьянами закрылась дверь, Ленин еще некоторое время сидел неподвижно у круглого столика. Он смотрел на белый чехол кресла, хранивший тепло мужицкого тулупа, и думал о том, что настоящая история страны пишется сейчас не в просторных залах европейских дворцов, а здесь — в диалоге между этими мозолистыми руками и исписанными листами его блокнота.
