Лев Толстой в романе «Воскресение» издевался над Литургией. Он читал слова «сие есть Тело Мое» буквально и смеялся. А среди основоположников протестантизма XVI века был один особенно последовательный человек Ульрих Цвингли. Он, напротив, посчитал невозможным понимать слова Христа буквально и предложил другую крайность. Евхаристия просто воспоминание, сказал он. Хлеб и вино остаются хлебом и вином, а все происходящее за богослужением в храме – просто благочестивое напоминание о смерти Господа, знак, «возгревающий веру». Лютер, кстати, был в ужасе. Он до конца жизни стоял на позиции сакраментального Присутствия в Евхаристии и спорил со швейцарцами, считая их учение ошибочным.
Но Цвингли действительно последователен. Получается, что если не «настоящая плоть» – то тогда просто символ. Tertium non datur (третьего не дано). Вот только tertium очень даже datur. Просто его забыли.
В 70 году по Р.Х. римские войска, жестоко подавив мятеж, разрушили Иерусалим. Погибло очень много иудеев, а оставшиеся рассеялись. По этой причине практически исчезли из Церкви иудеохристиане – те, кто вырос на Торе, говорил по-арамейски и мыслил библейскими категориями. Единственным языком Церкви стал греческий. Вместе с языком ушла традиция, библейская поэтика, пророческая риторика, жертвенный словарь.
Одна из ключевых потерянных идей – пророческое действие-знамение. Пророки Ветхого Завета не просто занимались предсказаниями, они транслировали прямую речь Бога и совершали действия, которые уже были частью знаменуемой реальности. Исайя три года ходил нагим, пророчествуя о пленении Египта (Ис 20). Иеремия разбивал кувшин на глазах у старейшин, знаменуя разрушения Иерусалима (Иер 19). Иезекииль строил из кирпича макет осажденного города и лежал перед ним на боку 390 дней (Иез 4). Это никак не театр и не метафора. В семитском мышлении знамение причастно тому, что знаменует. Оно уже начинает это осуществлять. Именно это и делает Христос на Тайной Вечере.
Господь берет пасхальную мацу и чашу, элементы праздничной иудейской трапезы (седер), который каждый иудей за столом знал наизусть, и переозначивает их в терминах жертвы. Ученики своим «культурным ухом» слышат пророческое заявление: «Я – эсхатологический Пасхальный Агнец. Моя смерть – это то, что скрепляет Новый Завет, как Синай скрепил Завет Ветхий». «Творите в Мое воспоминание» – это не «думайте обо Мне иногда». Это литургический термин: воспроизводите это спасительное событие в общине.
«Всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьёте чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придёт» (1 Кор 11:26). Павел знал библейский язык.
Пророческое знамение не просто символ. Когда Иезекииль строил макет Иерусалима, он не «символически напоминал» о будущем, но участвовал в нем. Знамение реально причастно тому, что знаменует. Поэтому Евхаристия как пророческое действие – это не магия (хлеб физически превращается в плоть) и не меморандум (мы вспоминаем о смерти Христа). Это реальное вхождение общины в смерть и воскресение Христа каждый раз, «доколе Он придет».
Цвингли видел дилемму: магия или воспоминание. Дилемма ложная, потому что за ней стоит забытый библейский жанр. Цвингли совершил ошибку, превратив Евхаристию в воспоминание. Он сделал ее актом прошлого, оглянулся назад. Но «доколе Он придет» – это вектор вперед. Пророческое знамение всегда эсхатологично: оно не фиксирует прошлое, а открывает будущее внутри настоящего. Евхаристия – это не ретроспектива и не физическая алхимия, но пересечение трех времен: было (Крест), есть (община) и будет (Пришествие). И в Литургии они не вспоминаются, а сходятся. За этим Столом всегда вечер накануне и всегда уже утро после.