— О, я обжила эфир, как свою комнату. Вот здесь ночной концерт… — Я как будто видел, как она сидит у приемника и водит пальцем по шкале. — Здесь какие-то отрывистые мелодии из-за океана.
Анар Расул оглы Рзаев «Я, ты, он и телефон»
Поговорим о совпадениях, а потом о чем-нибудь еще. В режиме телефонных собеседников эпохи, когда новинки изящной литературы с азартом толкователей Талмуда обсуждали часами, успевая выкурить полпачки «Явы» за один такой вечерний сеанс. Прослушав перед этим аналитический обзор «События и размышления» по «Голосу Америки», «Глядя из Лондона» или сабантуй комментаторов радио «Свобода» с Олегом Тумановым во главе.
«Я, ты, он и телефон» – ювелирная новелла азербайджанского писателя Анара, которого справедливо именовали тамошним Юрием Трифоновым. Оба они являются мастерами городской прозы. По этой вещи, удалив сугубо бакинский колорит, снимут романтическое мистери «Каждый вечер в одиннадцать» с обязательной для картин данного жанра лирической песней.
Вкрадчивую босса-нову Артемьева на слова, как обычно, распределенные Матусовским в идеальном порядке, полюбили и запомнили. Наверняка для кого-то она стала заветным саундтреком интимных воспоминаний, которые носит в себе человек, совсем уже не похожий на того, с кем такое происходило.
В психологически точной прозе Анатолия Гладилина «Говори со мной» присутствует наравне с другими знаковыми песнями 60-х.
Hablame и «Говори со мной» – даже начинаются они одинаково, с одних и тех же слов, вызывая вместо вздорного порыва вывести кого-то «на чистую воду» какую-то тускло-светлую тоску по утраченному многообразию великого в малом. Еще один пример такой схожести – As Tears Go By у Роллинг Стоунз и Yesterday у Битлз. Упиваться ими в миллионный раз совсем необязательно, а вот прислушаться к переживаниям того, кто слышал их впервые, уловить и расслышать эту эмоциональную свежесть, это как начать «другую жизнь», пускай на несколько минут, но другую.
Мы говорим не о плагиате, а о естественном сходстве. Так выглядят две девушки в модной одежде, которая им идет. Или музыканты разных бит-групп с одинаковыми прическами.
Изумляют единозвучием It Hurts Me Элвиса Пресли и Se Piangi Se Ridi, которую поет итальянский «элвис» Бобби Соло, ни капли внешне не похожий на Короля, виртуозно владея при этом интонацией своего кумира.
Нет, он не был ни отставным, потерявшим голос певцом, ни рехнувшимся меломаном. (Анар «Круг»)
«Сто первый сенатор» – я сразу вспомнил про этот венгерский фильм, угодив по воле бурлящего хаоса в учреждение, на вывеске которого красовалось то же число – «Радио 101». Сто первый сенатор, почти «турецкий игумен», очерченный и пробужденный одной гениальной фразой Гоголя за несколько секунд: а вот и турецкий игумен влазит в дверь!
Я не намерен вдаваться в подробности. Пока что мы должны выполнить приказ мистера Гувера – усадить Элли Ромеч на утренний мюнхенский самолет и – адью!
Не всегда так-то просто произнести это «адью» так, чтобы оно подействовало.
Важен не смысл слов, а музыка речи. А там, где жива наша русская речь, там вечно Россия жива, – эту песню Александра Галича, написанную им уже на чужбине, вспоминают значительно реже других.
Для меня она, эта русская речь, жива в оазисах советского дубляжа, где она предает банальностям могущество магических заклинаний.
«Это такое наглое вранье, что в нем чувствуется класс!», – произносит голосом Юрия Саранцева актер-неудачник Харви Гринфилд в «Цветке кактуса», и каждому поневоле мерещится его «берег очарованный и очарованная даль».
Функционер ФБР говорит «адью», и куртизанка Элли Ромеч отбывает куда ей сказано, как в восточной сказке, погуляв с Джоном Кеннеди и даже с Джеральдом Фордом, который подарит Леониду Ильичу волчью шубу на Аляске.
Американские похождения Элли Ромеч напоминают скандальную историю Кристин Килер, которая дружила с Марианн Фейтфул, первой исполнительницей трепетной и хрупкой, как сама она в юные годы, As Tears Go By.
И все это были пробные испытания, разминка для рекордных нормативов Эпштейна: забытые следы чьей-то глубины, говоря словами Блока.
В венгерском фильме мисс Элли Ромич показана эффектно и смотрится как гостья из коррумпированного будущего, которое еще не наступило, но уже продумано и смоделировано селекционерами эпштейновских островитян.
«Сто первый сенатор» и «Рыцари золотой перчатки». Оба фильма похожи как пожилые близнецы. Нет, не близнецы, а люди одного возраста, чья одежда сохранилась лучше, чем черты их лиц. И говорят в них одними и теми же голосами, не важно что, и о чём, главное – кто и как.
Песни Чака Берри похожи одна на другую – тот же темп, размер и мотив. Разнятся только сюжеты, хотя возраст персонажей примерно одинаков – это молодежь 50-х, которой суждено оставаться в том виде, какой её запечатлел хроникер-соглядатай с гитарой, до тех пор, когда всё зримое опять покроют воды, и Божий лик отобразится в них.
Один размер, один объем. Заменяем (по возможности) внешнее разнообразие внутренним.
В фильме «Опекун» гражданин Тебеньков, соблазняя поллитрой экипаж аварийки, пародирует жест Графа Дракулы.
В этой роли наш великий комик вылитый Клайв Брук в «Преступном мире» фон Штернберга – спившийся адвокат по кличке Профессор.
Mors janua vitae – не только для человека, но и для произведения.
Фокус со смертельным исходом заставил полюбить «Двойную фантазию» – последний альбом Леннона. Написанное и спетое долгожителем легко не осилить, пропустить мимо ушей. У покойников и шрифт крупнее, и звук погромче и ставят их чаще.
Сорок лет назад Олег Туманов вернулся домой, где прожил недолго, проведя на чужбине половину взрослой жизни.
Шестьдесят лет назад, когда The Troggs перепевали старые частушки Чака Берри про гонку «Ягуара» с «Буревестником», советский морячок «выбрал свободу» сообразно легенде, тщательно продуманной мастерами операций подобного рода.
И год спустя, когда музыкальный эфир содрогнулся от скрежета Wild Thing, морячку поверили, пропустив через детектор лжи, как Бекаса в «Ошибке резидента». Следующим героем Михаила Ножкина стал молодой сомнолог Стас, который звонит незнакомке «каждый вечер в одиннадцать».
Мемуары разведчика наверняка частично сфабрикованы, но пролог, нелинейно сходный с завязкой «В круге первом» и сюжетом картины «Вид на жительство» читается так, будто он надиктован Туманову самим Богомилом Райновым. Многие шпионские истории начинаются с попытки к бегству. На которую в реальном мире так и не решается агент, потому что никто не знает и не верит, что он чей-то агент, а не рядовой человек росту не маленького и не громадного, а просто высокого.
А мы тебя за министра и не приняли, успокаивает своего «мефистофеля» с бутылкой сантехник Миша Короедов в «Опекуне», не ведая, по каким кругам бытового ада им вскоре суждено будет прогуляться.
Мой брат, который учился много лет, до сих пор не может позволить себе машину и стоит в очереди за двухкомнатной квартирой для своей семьи, где три человека. Я покупаю каждый год машину последней модели. Только что купил американский спортивный автомобиль и живу один в трехкомнатной квартире.
В письме я сказал неправду о поездке в США, о моей работе в кино и на телевидении, о новых марках автомобилей, который я каждый год меняю. В то время у меня был всего лишь дешево приобретенный «Мустанг».
И так в большинстве случаев. Заурядное кафе типа «Суши» в пижонской прозе эмигрантов подается как «японский ресторан с теплыми салфетками и подогретой саке», которую черт знает где подогревают чуть ли не гейши. Несчастный убежден, что его бывшим землякам в таком заведении с салфетками век не бывать, вот и распускает павлиний хвост, которого нет.
Исчезновение Олега Туманова так же таинственно, как предшествовавшее ему появление на короткой волне радио «Свобода» в подозрительно юном возрасте. Таинственное в том смысле, что никому до него не было дела. Многие люди тогда были уверены, что Иван Ребров и Борис Рубашкин убежали еще в Октябре, а до того выступали чуть ли не перед Государем.
Проведя на Западе двадцать лет, журналист-разведчик вернулся на Родину. Так в конце «Господина Никто» называется судно, которое принимает разведчика Боева.
Минуло сорок ветхозаветных лет…
По ту сторону телефона сначала трещало и шумело, но затем я услышал радостный русский говор: «Спишь, редактор? Последние новости слышал?». Это кто-то выпил, но я скоро его урезоню, подумал я. Тем не менее, веселый голос продолжил:
«Таня родила мальчика. Мальчик здоров и весит четыре килограмма. Мы все ждем тебя на крестины. Бросай все и приезжай. Все тебя ждут». О, да! Голос звучал весело и радостно. Но меня будто удар хватил.
«Хорошо, приеду», – сказал я и бросил трубку, будто мне обожгли руку. Это был оговоренный сигнал тревоги. Когда прозвучит предложение «Таня родила мальчика», в соответствии с инструкциями мне следовало «складывать палатки» и немедленно бежать. В качестве маршрута можно было использовать любой из предназначенных для этого каналов побега, не советуясь и не пытаясь до этого связаться с Центром.
Туманов вернулся в туманное время – звучит по-набоковски, но это правда. Плоды рискованной работы в тылу врага, который как был врагом, так и остается, скисали и гнили в миазмах «гласности».
«Синий туман» – это о нем! – изощрялся знакомый мне конспиролог, анализируя успех новой песни Добрынина.
Пресс-конференции бывших соотечественников, разочарованных опытом жизни на Западе, смотрелись архаично, хотя возвращенцы говорили вполне очевидные вещи.
Пессимизм этих безусловно искренних людей, перемежаемый хирургически меткими комментариями Генриха Боровика обыватель уже воспринимал с недоверием.
Перед скоропалительным отъездом режиссер Атамалибеков успел снять превосходную «Мезозойскую историю», а до того отметиться в «Морских рассказах» в роли криминального грека Спирки. Могущество сионистского лобби этот безусловно талантливый человек сформулировал коротко и ясно: они без него шеи повернуть не смогут.
Судно захвачено зомби!
«Мезозойская история» 1976 Реж. Рашид Атамалибеков
Не располагая видеозаписью мероприятия, цитирую по памяти.
Поэтесса Гросс-Павлова впервые с экрана упомянула Лимонова и аксеновский «Полуостров (sic) Крым», вскоре перепечатанный «Юностью» со всеми сальными каламбурами.
Хорошо говорил и её супруг – Анатолий Днепров, чьи песни, написанные им еще для здешних ВИА, я знал и ценил за грамотно внедренные в них элементы соула, не идущие вразрез с каноном советской эстрады.
Good Thing как раз одна из таких композиций! По гармонии она чертовски похожа на Love Have Mercy – едва ли не самую интенсивную до головокружения (наряду со Sweet Lorene) у Отиса Реддинга. Песня-воронка, ввергающая в штопор, который тут же хочется повторить.
Появились они практически одновременно, осенью всё того же 1966, поэтому мысль о копировании можно отбросить сразу.
Love Have Mercy сочинили Айзек Хэйс и Дэвид Портер – это соул в кубе, чернее некуда. В то время как авторы «Хорошей вещи» – абсолютно белые Марк Линдсей и Терри Мелчер, сын великой Дорис Дэй от первого брака, несчастного, как и два дальнейших, вынужденный носить еврейскую фамилию отчима-афериста, хотя родным отцом ему приходится тромбонист-алкоголик Эл Джордан.
Терри, Марк и «Ягуар»
Музыкально одаренный Терри продюсировал аристократию американского бита: The Byrds и Paul Revere & The Raiders, чьим хитом и стала крепко сработанная Good Thing. Во многом благодаря аранжировке с использованием неотразимых компонентов Стоунз, Бич Бойз и Мотауна, с которым… Стоп! И связана иррациональная музыковедческая хохма в духе гоголевского «Носа».
Фантастика в том, что это недоразумение никто так и не раскусил за ровно шестьдесят лет.
Хотя в наше время не может быть стопроцентной уверенности, что кто-нибудь уже мог это заметить и обсудить раньше, чем ты, либо с тобой параллельно.
Поставив под иглу пластинку Isley Brothers «Соул на грани», на её второй стороне внимательный слушатель старой музыки без труда опознает Good Thing Пола Ревира и его «Налетчиков». И это нормально – в ту пору интеграции черные артисты охотно включали в репертуар вещи своих белых коллег. Дело не в этом и не в опечатке с названием (Good Things), а в том, что авторами широко известной композиции указаны не Линдсей (солирующий в оригинале) и Мелчер, а… Лерой Кёркленд и Роберт Брюс!
И снова в голове звучит голос Кадочникова: Предатель Астахов. Астахов - не Бережной. Значит, можно опереться на Бережного. Подумай. Подумай. Подумай…
Спокойно! Лерой Керкленд тоже серьезная фигура с большим творческим диапазоном – в числе его подопечных демонический паяц Screamin’Jay Hawkins и легкокрылая Ruby and Romantics. Он тоже сочинил дюжину превосходных песен, только не эту. В частности, мне знакома «Сегодня ночью я в раю», которую пела Дайна Вашингтон. Пьеса Керкленда «Ливень» (Cloudburst) заслуженно принадлежит к числу востребованных джазовых стандартов.
Поразительно, что никто не обратил внимания на эту бюрократическую ошибку, целиком верную в смысле судьбы произведения. Вдохновленная «Мотауном» композиция, описав символический круг, приземлилась там, откуда взлетела.
Выражаясь каббалистически, книга вернулась в источник.
И кто-нибудь, не по годам осведомленный, удивится, прочитав в ней имена не тех авторов. Вероятность здесь – один шанс из тысячи. И тем не менее, это правда.
А вот про «Ягуар» нет. Перебежчик Туманов катался по Мюнхену на подержанном «мустанге».
Мало ли кто на чем ездил. Важен результат. И тут мне вспоминаются простые строчки Игоря Ивановича Кобзева, в канун сорокалетия кончины любимого поэта:
А знаешь ты в чем ходит Ленин? – В простом поношенном пальто.
На фото, расположенных рядом авторской волей Графа Хортицы – двое замечательных актеров довоенного качества: Игнаций Маховский («Встреча со шпионом») и Джордж Зукко («Покойники ходят»)
В большинстве случаев встреча со шпионом и встреча с необычным происходит без ведома одного из её участников.
Мало ли кто прошагал только что мимо нас в простом поношенном пальто…
С вами был Граф Хортица.
Не надо упрямиться.