— Фамилия?
— Волков.
— Имя-отчество?
— Алексей Сергеевич.
Девушка за стеклом почтового отделения лениво перебирала пальцами стопку извещений. Нашла моё и просунула в щель вместе с конвертом.
— Заказное. Распишитесь.
Я чиркнул ручкой, взял конверт и вышел на крыльцо. Обычный белый конверт. Марка с каким-то цветком. Адрес написан от руки, аккуратным косым почерком. Этому почерку меня учила когда-то она. Я узнал бы его из тысячи. Узнал бы даже через двадцать пять лет.
Сердце ударило в горло.
---
Я сел в машину, закурил, хотя бросил три года назад. Пальцы дрожали. На конверте обратный адрес: Вера Андреевна Снегирёва, Костромская область, посёлок Красный Бор.
Вера. Верочка. Первая любовь. Та, которую я помнил всю жизнь — и которую сам же бросил, когда уехал в столицу поступать. Мы были совсем детьми: мне двадцать, ей девятнадцать. Два курса пединститута, съёмная комната на двоих, чай с маргарином. Казалось, впереди вечность.
Потом меня переманил московский политех. Я уговаривал её ехать со мной, но у неё болела мать. Я обещал вернуться. И не вернулся.
Не то чтобы забыл. Просто жизнь закрутила: диплом, армия, первая работа, брак с Ириной, рождение дочки. Вере я так и не позвонил. Стыдно было. А потом стыд превратился в такую толстую корку, что уже не процарапать. Я выбросил её письма. Убедил себя, что всё прошло.
---
Дома я вскрыл конверт.
Внутри — один лист, сложенный вдвое. Никаких фотографий, никаких упрёков.
«Лёша, здравствуй. Если ты это читаешь, значит, я тебя нашла. Не через соцсети — там тебя нет. Через общих знакомых. Мне уже пятьдесят три, и я болею. Не пугайся, ничего смертельного, просто диабет. Но я вдруг поняла: надо успеть. Не поминать прошлое, не ныть — просто увидеть тебя хотя бы раз. Приезжай. У меня дом, баня, пруд. Грибов в этом году море. Адрес ты знаешь».
И подпись: «Твоя Вера, если ты ещё помнишь».
Я сидел на кухне и смотрел в стену. Жена три года как ушла к другому — интеллигентный такой, в очках, преподаватель экономики. Дочка выросла, работала в Питере. Друзей — полтора человека, и те по выходным на рыбалке.
В сорок три года я был совершенно один.
Я полез в телефон, открыл карты. От Москвы до Красного Бора — тысяча двести километров. Двенадцать часов за рулём.
На следующее утро я завёл машину и поехал.
---
Трасса была пустая, осенняя. Жёлтые леса, серое небо. Я не включал музыку, только слушал шум ветра. Хотелось думать.
Помню, как Вера смеялась. У неё был смех, от которого хотелось жить. Помню, как мы гуляли по берегу Волги и она читала вслух Пастернака. Помню, как она готовила яичницу на электрической плитке и всегда разбивала желток. Я злился, а она говорила: «Зато с душой».
Что я скажу ей сейчас? «Прости, что пропал»? Слишком мало за двадцать пять лет.
Я гнал машину и боялся. Не того, что она не простит. А того, что я увижу чужую, немощную, сломанную женщину, и мне станет страшно.
Ближе к Красному Бору закапал дождь. Навигатор привёл меня к покосившемуся указателю с надписью «ул. Лесная». Дома здесь стояли редко, прятались за высокими заборами. Четвёртый дом — деревянный, с голубыми наличниками и трубой, из которой шёл дым.
Я заглушил мотор и вышел.
---
Калитка скрипнула. Собаки не было. На крыльце лежал старый плед, стояли резиновые сапоги. Пахло прелой листвой и яблоками. Я поднялся на две ступеньки и замер, не решаясь постучать.
Дверь открылась сама.
На пороге стояла Вера.
Она изменилась, конечно. Стала суше, строже. Морщинки у глаз, седые пряди в русых волосах. Но осанка — прямая, как струна. Глаза — те самые, васильковые, чуть насмешливые.
— Здравствуй, Лёша, — сказала она просто. — Проходи. Чайник горячий.
Я шагнул внутрь.
В доме было чисто, пахло травами. На стенах — старые фото в рамках. На одной из них я узнал нас: два смешных студента на фоне речного вокзала.
— Ты сохранила? — спросил я.
— А что мне ещё хранить? — она улыбнулась. — Садись. Рассказывай.
---
Мы проговорили до вечера.
Я рассказал всё: про Ирину, про неудачный брак, про чувство вины, которое грызло годами. Вера слушала, не перебивая, иногда кивая. Потом налила себе чай и заговорила сама.
— Я на тебя не злилась, Лёш. Почти. Первые два года — да, писала, ждала. А потом вышла замуж за хорошего человека. Он умер три года назад. Детей у нас не было, но дом этот мы построили вместе. Я одна живу, справляюсь.
— Болезнь? — спросил я, помня её строчку.
— Диабет — это не приговор, — отмахнулась она. — Диета и таблетки. Я не жалуюсь. Просто задумалась: а зачем мы боимся? Боимся позвонить, написать, приехать? Жизнь идёт, Лёша. Я не хочу умереть, не увидев тебя.
Я хотел что-то сказать, но горло перехватило. Я вдруг понял, что плачу. Впервые за много лет.
---
Вечером мы вышли на крыльцо.
Дождь кончился, небо расчистилось до звёзд. Пруд за домом отражал луну. Вера стояла рядом, и я вдруг заметил, что она держится за перила чуть сильнее обычного.
— Ты как? — спросил я.
— Нормально. Просто сахар иногда падает. Не обращай внимания.
— Я останусь? — спросил я неожиданно для себя. — Не на ночь. Вообще. Если ты не против.
Она повернулась ко мне и долго смотрела.
— У тебя там квартира, работа, — сказала она тихо. — У меня тут дрова, огород и три курицы.
— Я умею колоть дрова.
— Ты айтишник, Лёша. Ты мышку в руках держишь, не топор.
— Значит, научусь.
Вера улыбнулась. Так, как улыбалась когда-то давно — открыто, беззащитно.
— Ладно, — сказала она. — Давай попробуем. Только без подвигов. Если поймёшь, что не твоё — просто скажешь.
— Договорились.
---
Я позвонил дочке. Объяснил, что уехал в деревню, что хочу пожить здесь. Дочка удивилась, но сказала: «Пап, тебе давно надо было выдохнуть». С работы я уволился — она всё равно не приносила ни денег, ни радости.
Первые недели были странными. Вера привыкала, что в доме кто-то есть. Я привыкал к тишине, к простой еде, к тому, что вечером надо топить печь. Учился колоть дрова и разводить костёр. Вера учила меня солить грибы и не рубить с плеча.
Однажды утром она зашла на кухню, увидела, как я замешиваю тесто для блинов, и засмеялась.
— Ты помнишь? — спросила она.
— Помню. Ты всегда разбивала желток. Я злился.
— А ты всегда был занудой. Но блины пёк отлично.
Мы сели завтракать. За окном падал первый снег. Вера взяла мою ладонь в свою, и я почувствовал, что у неё мёрзнут пальцы — диабет, кровообращение.
— Лёш, — сказала она, — я не знаю, сколько мне осталось. Но я рада, что ты здесь.
— Я тоже, — ответил я и сжал её руку.
За окном кружился снег. В доме пахло блинами и дымом. Я понимал, что мы не дети. Что болезней и потерь ещё будет много. Что в городе меня никто не ждёт. А здесь — ждёт.
И этого было достаточно.
Конец.