Дождь хлестал по стеклу старенького «Пежо» с остервенением, словно сама природа пыталась предупредить Анну: не стоит ехать дальше. Дворники жалобно скрипели, едва справляясь с потоками воды. Сквозь мутную пелену проступили кованые ворота, увитые давно мертвым плющом. Усадьба «Черный лог».
Анна была реставратором. Молодым, амбициозным, но отчаянно нуждающимся в деньгах. Когда на ее почту пришло письмо с предложением за астрономическую сумму восстановить коллекцию картин в заброшенном имении, она согласилась не раздумывая.
Она припарковалась у массивного крыльца. Дверь из потемневшего дуба отворилась прежде, чем она успела поднять руку к медному молотку в форме вороньей головы. На пороге стоял мужчина. Высокий, с резкими чертами лица и кожей такой бледной, будто он годами не видел солнца. Его темные глаза смотрели сквозь нее.
— Вы Анна? — голос его был тихим, но глубоким, отзывающимся эхом в пустом холле.
— Да. Господин Морозов? — Анна поежилась от пробравшего сквозь мокрое пальто холода.
— Илья. Проходите. У нас мало времени.
Внутри усадьба пахла пылью, воском и чем-то еще. Сладковатым. Как увядающие лилии. Илья провел ее по длинным коридорам, освещенным лишь тусклым светом газовых ламп. Электричества здесь, похоже, не было.
— Ваша спальня на втором этаже, — не оборачиваясь, бросил он. — Мастерская — в восточном крыле. Там находятся все полотна. Но главное — портрет графини Катарины. Вы должны закончить его до полнолуния.
— До полнолуния? Это через три дня, — Анна остановилась. — Я не могу обещать чудес. Реставрация — это кропотливый процесс.
Илья резко обернулся. В мерцающем свете лампы его лицо показалось Анне маской отчаяния.
— Вы не понимаете. Если холст не будет очищен, она… — он осекся. — Просто сделайте это. Плата будет удвоена.
Первая ночь прошла в тревожной полудреме. Анне казалось, что половицы в коридоре скрипят под чьими-то тяжелыми шагами, а из-за стен доносится тихий, скрежещущий шепот.
Утром она отправилась в восточное крыло. Мастерская представляла собой огромную, залитую серым светом комнату. В центре, на массивном мольберте, стоял портрет.
С полотна на Анну смотрела женщина неземной, холодной красоты. Ее черное бархатное платье сливалось с фоном, а бледные руки сжимали бордовый веер. Но самым пугающим были глаза. Темные, глубокие, они казались абсолютно живыми.
Анна надела перчатки, смешала растворитель и осторожно коснулась ватным тампоном края холста. Слой вековой копоти поддался неохотно.
Прошло несколько часов. Анна увлеклась работой, очистив часть лица Катарины. И тут она замерла.
Когда она только начала, губы графини были плотно сжаты. Теперь же уголки ее рта неуловимо приподнялись в насмешливой полуулыбке.
— Игры разума. Просто переутомление, — прошептала Анна сама себе, отступая на шаг.
Внезапно дверь распахнулась. На пороге стоял Илья. Он тяжело дышал, а на его скуле багровела свежая царапина.
— Вы смотрели ей в глаза? — резко спросил он, подходя ближе. Его руки дрожали.
— Что? Да, конечно. Это же портрет. Илья, что с вами? Откуда кровь?
Илья схватил Анну за плечи так крепко, что она вскрикнула.
— Слушайте меня внимательно. Не смотрите ей в глаза. Не слушайте, если она будет говорить с вами. Делайте свою работу, но не впускайте ее в свой разум!
— Кто она? Что за бред вы несете?! Пустите! — Анна вырвалась. — Я возвращаюсь в город. Вы сумасшедший!
Она бросилась к выходу, но Илья преградил ей путь.
— Вы не можете уехать. Дорогу размыло ночным оползнем. Мы отрезаны. И мы оба теперь в ее ловушке.
Анна отступила, чувствуя, как внутри разливается липкий, холодный ужас.
— Кто она? — снова спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
Илья обернулся к портрету. Взгляд его был полон ненависти и безысходной тоски.
— Катарина. Моя прапрабабка. Она была одержима молодостью и властью. Когда годы начали брать свое, она нашла выход. Темный ритуал. Она привязала свою душу к этому холсту в момент смерти. Чтобы жить вечно, ей нужна жизненная сила. Кровь ее рода. И… чужая энергия. Вы здесь не для того, чтобы спасать картину, Анна. Вы здесь, чтобы она могла питаться чужой душой. Я нанял вас как жертву.
Анна почувствовала, как подкашиваются ноги.
— Вы… привезли меня сюда на убой?
— Я не хотел! — Илья упал на колени, закрыв лицо руками. — Она заставляла меня. Если бы я не привел кого-то, она забрала бы меня полностью. Я последний из Морозовых. Я трус, Анна. Простите меня.
Тишину разорвал звук. Сухой, шелестящий смех. Он шел не от Ильи. Он шел от холста.
Анна медленно повернула голову.
Веер в руках Катарины был опущен. Женщина на портрете перевела взгляд с Ильи на Анну.
«Ах, Илюша… Мальчик мой… Как невежливо выдавать семейные тайны нашей гостье», — голос звучал прямо в голове Анны. Он был бархатным, тягучим, пахнущим старой кровью и плесенью.
«Подойди, девочка, — позвал голос. — Ты ведь так заботливо очистила мое лицо. Позволь мне взглянуть на тебя. Какая свежая, чистая аура…»
Поверхность картины пошла рябью, как водная гладь, в которую бросили камень. Краски начали плавиться, стекая вниз густыми черными каплями. Из холста медленно, неестественно изгибаясь, начала выступать бледная рука с длинными, пожелтевшими ногтями.
Анна попятилась, нащупывая на столе банку со скипидаром.
— Не приближайся! — закричала она, срывая крышку.
Рука Катарины уже по локоть вышла из картины. За ней начала проступать голова. Вокруг запахло горящей серой.
Существо, вылезающее из рамы, уже не было прекрасной графиней. Это была иссохшая, полусгнившая тварь с горящими алым светом глазами. Она потянулась к Анне, разинув беззубую пасть, чтобы втянуть в себя ее страх, ее жизнь.
Внезапно между ними бросился Илья.
В его руках была тяжелая керосиновая лампа.
— Нет! — закричал он, и в его голосе больше не было страха. Только ярость отчаявшегося человека. — Мой род начал этот кошмар, я его и закончу!
— Илья, что ты делаешь?! — завопила тварь, ее голос стал визгливым и дребезжащим. — Без меня ты ничто! Мы умрем!
— Пусть так. Мне надоело быть твоим рабом.
Он разбил лампу о раму картины. Керосин брызнул на холст, на гниющее лицо Катарины и на одежду самого Ильи.
Он вытащил из кармана зажигалку.
— Анна, бегите! — крикнул он, не оборачиваясь. — Бегите и не смейте оборачиваться!
— Илья, нет! Вы можете пойти со мной!
— Слишком поздно. Она уже в моей крови.
Чиркнуло колесико. Искра.
Пламя вспыхнуло мгновенно, с гудением пожирая старый холст, деревянную раму и иссохшую тварь. Существо издало пронзительный, нечеловеческий вопль, который вонзился в уши Анны тысячью игл. Катарина попыталась схватить Илью, но он сам шагнул в огонь, обхватывая ее горящими руками, не давая вырваться из огненной ловушки.
Анна бросилась прочь. Она бежала по темным коридорам, задыхаясь от едкого дыма, который мгновенно заполнил старый дом. Позади трещало дерево, рушились перекрытия, и сквозь рев пламени прорывался жуткий дуэт: крики боли человека и вопли умирающего демона.
Она вышибла входную дверь плечом и вывалилась на мокрую траву. Дождь все еще лил. Анна отползла на безопасное расстояние и, тяжело дыша, посмотрела на усадьбу.
«Черный лог» горел, как гигантский факел. Огонь пожирал сотни лет темных тайн, грехов и проклятий семьи Морозовых.
Анна сидела в грязи, прижимая колени к груди. Она смотрела, как рушится крыша. И тут ветер, резко сменивший направление, бросил к ее ногам небольшой обгоревший лоскут.
Анна осторожно, трясущимися руками подняла его.
Это был кусок холста. На нем, абсолютно не тронутый огнем, остался нарисованный темный глаз Катарины. Краска на нем была влажной, а уголок глаза влажно поблескивал, словно от пролитой слезы.
И на секунду Анне показалось, что глаз ей подмигнул.