Говорят, надежда умирает последней.
Врут, конечно.
Последним умирает женский идиотизм, изящно замаскированный под святую веру в безграничный мужской потенциал.
Это такое особое состояние души. Когда ты смотришь на взрослого, в меру упитанного мужчину на диване, и видишь не ленивого тюленя, а спящего дракона.
Надо только подождать, пока он выспится, расправит крылья и принесет в пещеру золото.
Проблема в том, что пещеру нужно оплачивать каждый месяц.
А драконята стабильно хотят есть три раза в день и почему-то вырастают из зимних ботинок с пугающей скоростью.
Я — Марина. И я десять лет была профессиональным ждуном.
Мой муж Артём был гением. Временно непризнанным.
В его голове постоянно крутились проекты космического масштаба. Он не просто искал работу, о нет! Это для плебеев.
Артём «мониторил рынок», «ждал оффера от серьезных игроков» и «не хотел размениваться на ерунду».
Ерундой в его системе координат считалось всё, где нужно было приходить к девяти утра, выполнять обязанности и получать зарплату меньше, чем у Илона Маска.
— Понимаешь, Мариш, — вещал Артём, величественно ковыряясь в носу.
— Мне вчера звонили из одной конторы. Предлагают должность начальника отдела.
Он сделал многозначительную паузу.
— Но функционал смешной, а оклад — курам на смех. Я им так и сказал: «Мои компетенции стоят дороже».
— И что они? — вздыхала я, попутно закидывая в стиралку детские вещи.
Мысленно я сводила дебет с кредитом. До зарплаты оставалась неделя, а на карте было грустно.
— Утёрлись и повесили трубку. Пусть знают! Я почти устроился в другое место, там стартап, инвестиции на подходе. Надо только подождать звонка.
Артём ждал звонка так интенсивно, что у него даже образовалась пролежнь на любимом боку.
А я за это время быстро и доходчиво поняла одну житейскую истину: если мужчина годами кормит семью обещаниями, то ужин из них всё равно не приготовишь.
Я пробовала. Тушила его «перспективы» с луком, жарила «бизнес-планы» до румяной корочки, пыталась сварить суп из «вот-вот выстрелит». Дети всё равно просили обычных макарон с сосисками.
За деньги мой супруг держался исключительно в те моменты, когда просил их у меня.
На бензин (чтобы съездить на очень важную, но безрезультатную встречу). На сигареты (стресс от непризнанности). На новый галстук («встречают по одёжке, Мариш»).
Я работала главным бухгалтером, закрывала всю коммуналку, продукты, репетиторов старшего и логопеда младшего.
Я была локомотивом, который тащил за собой вагон-ресторан. А в нём сидел один единственный, но очень требовательный пассажир.
Терпение лопнуло не из-за измены или скандала. Оно лопнуло в обычный вторник, над кастрюлей с борщом.
Артём зашел на кухню, почесал живот и выдал:
— Слушай, там у ребят идея гениальная наклевывается. Крипта, нейросети, все дела. Нужно скинуться по пятьдесят тысяч на стартовый капитал. Переведи мне, а? Через месяц вернем втройне, я всё просчитал.
Я медленно положила половник. Выключила плиту. Повернулась к мужу.
Внутри было так тихо и прозрачно, как в операционной до прихода хирурга.
— Артём, — голос прозвучал подозрительно спокойно. — Капитал — это когда есть что капитализировать.
Я прислонилась к столешнице.
— У нас есть ипотека, два ребенка и кот, которому нужно делать прививку. Пятидесяти тысяч на виртуальные пузыри у меня нет.
— Ты в меня не веришь! — привычно завел свою шарманку Артём, принимая позу оскорбленного патриция. — Ты рубишь мои начинания на корню!
— Я рублю капусту в борщ, Тёма. А теперь послушай меня внимательно.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Либо ты до конца недели находишь нормальную, земную, человеческую работу и начинаешь приносить в этот дом деньги..., либо ты собираешь свои «компетенции» в чемодан и едешь реализовывать свой потенциал по месту прописки. К маме.
Артём побледнел. Он понял, что это не обычная истерика. Это приговор.
Разумеется, на следующий день в дело вступила тяжелая артиллерия. Свекровь.
Нина Григорьевна позвонила мне ровно в тот момент, когда я сдавала квартальный отчет. Классика жанра.
— Мариночка, что у вас происходит? Тёмочка звонил, у него предынфарктное состояние! — заголосила в трубку "мама".
Она не дала мне вставить и слова.
— Как ты можешь так с ним? У мальчика просто сложный период, ему не везет! Ему нужна поддержка, а ты гонишь его на какую-то каторгу! Он же творческая личность, управленец!
— Нина Григорьевна, — ласково, как буйнопомешанной, ответила я. — Управленец должен чем-то управлять. Желательно, не только пультом от телевизора. А «сложный период» у мальчика длится седьмой год.
— Ты меркантильная! — пошла с козырей свекровь. — Тебе только деньги нужны! А ведь Тёма отдавал тебе всё, что зарабатывал! Все эти годы! Он же мне говорил, что у него стабильный фриланс, и он полностью содержит семью, пока ты там бумажки перекладываешь!
Я даже зависла на пару секунд.
— Простите, что? Он вам так и сказал? Что содержит семью?
— Конечно! Он хороший сын, он делится с матерью успехами!
Я усмехнулась. Господи, какой дешевый водевиль.
— Нина Григорьевна, сделайте милость. Позвоните вашему успешному сыну-кормильцу и попросите у него тысяч десять взаймы. На лекарства, например. А потом перезвоните мне и расскажите, что он ответил.
Через сорок минут свекровь перезвонила.
Голос у неё был уже не такой звенящий. Скорее, сдувшийся.
— Он сказал... что все деньги в активах. И попросил у меня пять тысяч на бензин... — растерянно пробормотала она.
— Вот вам и весь фриланс, Нина Григорьевна. Всего доброго.
Угроза депортации к маме (которая, как выяснилось, тоже не жаждала брать великовозрастного гения на пансион) подействовала магически.
Артём устроился на работу.
Это было обставлено с невероятным пафосом. Он купил (на мои деньги) новый ежедневник. Он гладил рубашки. Он снизошел до должности менеджера по продажам в компании, торгующей стройматериалами.
— Я выведу их продажи на новый уровень, они просто не понимают современных стратегий, — заявлял он за ужином.
Хватило его ровно на полторы недели.
Выяснилось страшное. Там, где нужно было не рассуждать о высоких материях, а тупо звонить клиентам, слушать отказы, вести базу и реально трудиться, — весь лоск с Артёма слетел быстрее, чем осенняя листва.
Оказалось, что начальник — «быдло, не ценящее креатив», клиенты — «идиоты», а вставать в семь утра — «это насилие над биоритмами».
В пятницу он пришел домой в обед.
Бросил свой красивый ежедневник на тумбочку в прихожей и трагически вздохнул:
— Я уволился. Я не могу работать в этой токсичной среде. Это убивает во мне личность. Мариш, ничего, я тут параллельно нашел один проект...
Он осекся, потому что увидел меня.
Я стояла в коридоре с большой спортивной сумкой, в которую аккуратно, стопочкой, складывала его рубашки. Те самые, которые он так пафосно гладил.
— Марин, ты чего? — голос Артёма дрогнул. — Это же временные трудности...
— Нет, Тёма, — я застегнула молнию на сумке с таким приятным, резким звуком. Вжиииих. — Временные трудности — это когда отключили горячую воду на две недели.
Я выпрямилась.
— А то, что происходит с тобой — это хронический диагноз. И лечить его за свой счет я больше не собираюсь. Твоя мама ждет. Я ей уже позвонила. Сказала, что возвращаю её самый ценный «актив».
Он смотрел на меня так, будто я на его глазах растоптала Мону Лизу. Пытался что-то говорить про любовь, про долг, про «и в горе, и в радости».
Но я уже ничего не слышала.
Я смотрела на него и чувствовала только одно: невероятную легкость.
Оказывается, скинуть с шеи сорокалетнего непризнанного гения — это лучше любого фитнеса. И дышится полной грудью, и спина сразу прямее.
Вечером мы с детьми заказали огромную пиццу. Мы смеялись, смотрели комедию, и никто не рассуждал о макроэкономике и токсичной среде.
А ужин...
Знаете, ужин, купленный на свои, заработанные, и съеденный в спокойствии, — это самое вкусное блюдо на свете. И никаких обещаний к нему не требуется.