Протокол «Красная ртуть»
Шеф получил сообщение ровно в три ночи, когда Зона дышала особенно тяжело. На экране зашифрованного ПДА дрожали две строки координат и слова: «Они не доктора. Они палачи. Забери меня, Шеф. Болит всё». Подпись — «Багульник». Три месяца он был мёртв для всех. Три месяца мы считали его костями в секторе «Кошмар».
Нас шло двое: я, Меткий, и Шеф. Не потому, что мы герои, а потому что Багульник был своим. И ещё потому, что его сестра — та самая, для которой он искал сыворотку, — каждую неделю приносила нам банку тушёнки и смотрела пустыми глазами. Мы были должны.
Координаты вели за пределы известных карт, в район, который на схемах обозначался ржавым пятном и аббревиатурой «ОПГ-М». Расшифровывалось просто: «Опытная площадка „Гиппократ“». Туда не ходили. Ходили слухи, что её отбила у военных банда бывших врачей, сошедших с ума от знаний и аномалий. Их называли «Санаторий».
Земли «Санатория» не походили на обычную Зону. Здесь не стояла щемящая тишина и не выли пси-собаки. Здесь пахло формалином и тленом — приторно-сладкая, удушающая вонь, въедающаяся в ткань комбинезонов. Деревья покрывали странные блестящие наплывы, похожие на рубцовую ткань. Воздух мерцал, как над раскалённым асфальтом, но от него веяло ледяным, колючим холодом.
— Не идём, а плывём, — хрипел Шеф, вглядываясь в сгущающийся туман. — Сквозь желе. Сквозь студень.
Аномалии здесь встречались иные. Не грави-пятна или «электры», а что-то органическое. «Слизевые лужи», которые не просто растворяли ботинок, а начинали пульсировать, поглощая его. «Цветущие провода» — клубки колючей лозы, бьющие разрядом, стоит только задеть. И тени. Всегда сбоку, на периферии зрения, мелькали белые силуэты, похожие на фигуры в расстёгнутых халатах.
Мы нашли вход к полуночи. Не костры бродяг, а ровный, болезненный свет ксеноновых прожекторов, бивший в небо из-под земли. Люк, замаскированный под оползень, вёл в чистый, выложенный кафелем тоннель. На стене — чёрная шестиконечная звезда, внутри которой был изображён змеиный глаз. Эмблема «Санатория».
— Готовься к худшему, — сказал Шеф, и в его голосе впервые за годы я услышал не злость, а страх.
Внутри пахло ещё сильнее. Сладкая гниль смешивалась с озоном и хлоркой. По стенам тянулись трубы; в прозрачных секциях медленно переливалась густая жидкость цвета запёкшейся крови. Из репродукторов доносился тихий, монотонный голос, бубнивший на латыни.
Мы шли, как во сне — давящем и кошмарном. В боковых комнатах за толстым стеклом что-то пришло в движение. Нечто копошилось в полутьме. В этот момент я наткнулся взглядом на огромную колбу, где в желтоватой жидкости плавало существо, отдалённо напоминающее человеческий зародыш, но с тремя парами глаз и шипами вдоль позвоночника. Метка на табличке гласила: «Объект 17. Гибрид. Устойчив к пси-излучению. Перспективно».
Шеф молчал. Он шёл как автомат, сжав рукоять «Вепря» до хруста в костяшках. Голос Багульника мы услышали раньше, чем нашли его самого. Он шёл не из динамиков — он доносился из стен, из самой вентиляции, прерывистый, полный статики и боли:
— Шеф… Меткий… Не смотрите… Уходите…
Но мы уже вышли в центральный зал.
Помещение походило на операционную, скрещённую с алтарём. В центре под прожектором стоял хирургический стол. Над ним замерла сложная механическая «рука» с множеством инструментов. А в нишах вдоль стен стояли они — «Врачи». Люди в залитых кровью и ржавчиной халатах, с лицами, скрытыми противогазами с длинными, как хоботы, фильтрами. Они не двигались. Они наблюдали.
На столе лежал Багульник. Вернее, то, что от него осталось. Его тело было прикрыто брезентом, но открытые руки и лицо... Они были испещрены шрамами и свежими надрезами, в которые «врачи» вживили кристаллические щупы, мерцавшие тусклым светом. Из-под кожи на шее проступало что-то чёрное и жилистое, пульсирующее в такт аномалиям за стеклом. Его глаза были открыты. Они казались абсолютно ясными и полными такого ужаса, что у меня сжалось горло.
— Коллеги, — раздался металлический, усиленный динамиком голос. Из тени вышел высокий человек в безупречно белом халате. Его лицо скрывал гладкий фарфоровый муляж медицинской маски с нарисованной улыбкой. В руке он держал бормашину, которая мягко гудела. — Вы опоздали на финальную фазу. Пациент обрёл… просветление.
— Отпусти его, ублюдок, — прошипел Шеф, поднимая ствол.
— Отпустить? — «Главный врач» покачал головой, маска скрипнула. — Он доброволец. Искал сыворотку для сестрёнки. Мы её дали. Весь курс. Взамен он позволил нам изучить процесс адаптации. Зона мутирует тело, коллеги. Мы лишь… ускоряем процесс. Находим оптимальные формы. Он — наш самый успешный протокол. «Красная ртуть».
Один из «врачей» у стены резко дёрнулся. Его противогаз свалился, и лицо под ним оказалось не человеческим, а сросшимся с полимерными трубками. Глаза, похожие на стеклянные шарики, уставились в пустоту. Он издал булькающий звук.
— Видите? — обрадовался Главный. — Эволюция. Но ваш друг… Он не просто принял мутации. Он с ними договорился. Его нервная система теперь — идеальный проводник для сигналов Зоны. Он чувствует её боль. Её желания. Он — наш пророк.
— Шеф… — снова зазвучал голос Багульника, но теперь он раздался прямо у меня в голове, холодный и влажный, как ползущий по спине слизняк. — Убей меня. Пожалуйста.
Главный врач подошёл к столу и ласково провёл рукой по лбу Багульника.
— Нет, нет, пациент. Ты нужен миру. Ты покажешь нам, как стать едиными с новой жизнью.
Шеф выстрелил. Не в Главного — он выстрелил в лампу над столом. Ослепительная вспышка, звон стекла. На секунду воцарилась тьма, нарушаемая только лихорадочным мерцанием щупов в теле Багульника. Я вскинул оружие, но хирургический стол мгновенно облепили «врачи», закрывая Багульника своими телами.
И тогда закричали стены.
Кричали голосами всех, кто когда-либо умер здесь. Тела «врачей» затрепетали и начали неестественно ломаться, превращаясь в нечто многоногое. Взревели сирены. И громче всех внутричерепным визгом кричал сам Багульник — криком души, сплавленной с аномалией.
— Беги! — заорал Шеф, хватая меня за плечо.
Мы побежали назад по тоннелю, который теперь пульсировал, как живой кишечник. За нами катилась волна — масса из плоти, металла и безумия. Мы выскочили на поверхность, в сладкий ядовитый воздух. Люк за нами захлопнулся с мокрым хлюпающим звуком.
Мы не останавливались, пока не покинули район с пахнущими странным сладковатым ароматом деревьями. Упали на холодную, обычную землю, заросшую бурьяном. Дышали натужно, как затравленные звери.
Шеф долго молчал. Потом достал флягу, отпил и передал мне.
— Он не просил сыворотку для сестры, — хрипло сказал он. — Он просил смерти.
В кармане моей разорванной куртки что-то жужжало. Я вытащил ПДА. Экран был залит багровым светом, которого раньше в интерфейсе не было. На нём мигала строка, пришедшая с неизвестного номера:
ПРОТОКОЛ «КРАСНАЯ РТУТЬ» АКТИВИРОВАН. РАСПРОСТРАНЕНИЕ: 12%. НОСИТЕЛЬ: ОБЪЕКТ «БАГУЛЬНИК». ЦЕЛЬ: АДАПТАЦИЯ.
А ниже текстом, который, казалось, был выжжен прямо на сетчатке, шли слова знакомым, но навсегда изменившимся голосом:
«Меткий. Шеф. Не ищите больше. Скоро я приду. Скоро мы все будем целы. И больше не будет боли».
Мы смотрели в ночное, чуждое небо Зоны. И где-то в глубине ржавых земель «Санатория» он смотрел на нас. И ждал.
Глава 1. Ловушка на костях
Меня зовут Дантист. Мне тридцать восемь, и я видел достаточно ртов, чтобы с первого взгляда отличить кариес от пульпита, а панику — от чистого, животного ужаса. Последнее я увидел в глазах Шефа, когда он прочитал то самое сообщение. И теперь, спустя три часа бега по этому сладкому аду, я понимал: наша ошибка была фундаментальной. Мы не искали друга. Мы шли на зов приманки.
Очнулся я первым. Лежал на холодной, сырой земле, в стороне от той проклятой тропы, что вела к люку. Во рту стоял вкус крови и того самого забродившего «мёда» — запаха «Санатория». В висках стучало, нижний коренной — тот самый, с трещиной — ныл тупой, знакомой болью. «Стоматолог, вылечи себя сам», — ехидно подумал я, поднимаясь.
Шеф сидел на пне с торчащими в разные стороны застывшими корнями, протирая затвор своего «Вепря». В свете раннего, больного рассвета он казался не человеком, а монолитом из усталости и воли. Пятьдесят два года, из которых последние десять — здесь, в Зоне. Он уже не командовал никем, кроме таких же потерянных, как мы, но осанка и этот холодный, оценивающий взгляд бывшего командира спецподразделения никуда не делись. Он был нашей скалой. И сейчас на этой скале появились трещины.
— Меткий, — хрипло позвал Шеф, не глядя на меня.
Молодой парень, ссутулившись, копался в своём продвинутом КПК, к которому были прикручены самодельные модули. Двадцать семь лет. С Черниговщины. Сбежал от мобилизации не из страха, а от безысходности, как он сам говорил: «Когда система не оставляет выбора». Бывший айтишник, в Зоне он нашёл новую «оперативку» — выживание. Его прозвище говорило не о стрельбе, а о точности расчётов, об умении находить лазейки в цифровых и реальных сетях Зоны. Сейчас его лицо, обычно сосредоточенное, стало бледным и потерянным.
— Ничего, Шеф, — пробормотал Меткий, тряся гаджетом. — Помехи дикие. Но запись… запись входящего сообщения я сохранил локально. Слушай.
Он нажал кнопку. Из динамика, шипя и захлебываясь, поплыл голос Багульника: «Они не доктора. Они палачи. Забери меня, Шеф. Болит всё».
Шеф закрыл глаза. Я подошёл ближе, прислушиваясь не к словам, а к тону. К паузам.
— Снова, — приказал я.
Меткий послушно прокрутил. Я вслушивался, отстраняясь от смысла — как когда-то вслушивался в жалобы пациентов, выискивая фальшь в описании боли.
— Стоп, — остановил я Меткого. — Он говорит «болит всё».
— Ну да, — метнул на меня взгляд парень. — Его там пытали, чёрт знает что делали…
— Багульник, — перебил я, — парень из глухой деревни под Припятью. Он вырос на «болит» и «ноет». «Сильно болит спина», «ноет рука». «Болит всё» — это абстракция. Это слова из чужого лексикона. Из лексикона того, кто видит тело как схему.
Шеф медленно открыл глаза. В них уже не осталось паники. Там леденел холодный, беспощадный анализ.
— Дальше, — бросил он.
— И паузы, — продолжал я, ощущая, как зубная боль пульсирует в такт моим мыслям. — Они… идеально ровные. Как у диктора, читающего по бумажке. У человека в агонии, записывающего крик о помощи, дыхание сбивается. Он задыхается, всхлипывает. Здесь — ровная, монотонная боль. Сымитированная.
Наступила тишина, которую заполнял лишь далёкий, непонятный гул Зоны и свист ветра в мёртвых ветвях.
— Это был не он, — глухо произнёс Шеф. Он не спрашивал — он констатировал. — Это Доктор. Заманил нас. Как крыс в коробку.
Имя «Доктор» мы знали только из обрывков радиоперехватов и баек у костра. Говорили, он когда-то был блестящим военным хирургом. А потом Зона предложила ему новый материал для экспериментов. И новую философию. Он возглавил «Санаторий». Его муляж улыбки на фарфоровой маске на самом деле страшнее любой оскаленной пасти мутанта.
— Зачем? — выдавил Меткий. — Чтобы просто… поиграть?
— Чтобы получить свежий материал, — ответил я, и от собственных слов внутри похолодело. — Двух опытных сталкеров. Один — бывший военный, физически мощный, с отличной адаптацией к аномалиям. Другой — технарь с живым, гибким умом. И третий… — я кивнул в сторону уходящей в туман тропы, — …идеальный проводник, уже «подготовленный». Нас не должны были выпустить оттуда. Мы — следующая партия «протоколов».
Шеф тяжело поднялся. Костяшки его пальцев, сжимающих приклад, побелели.
— Значит, Багульник либо мёртв, — сказал он, и в его голосе прорвалась сдержанная годами горечь, — либо он уже не человек. И просьба о помощи… была последней искрой, которую они в нём погасили.
Мы молча смотрели в сторону лаборатории. Туман над ней клубился, принимая странные очертания, напоминающие то ли руки, то ли щупальца.
— Что делаем? — спросил Меткий, и в его голосе вновь появилась тень былой собранности. Он уже не видел здесь спасения друга. Он видел враждебный объект. Задачу.
Я ведь тоже оказался здесь не сразу. Не хотелось вспоминать, как бежал из плена, как провалился в яму, оказавшуюся заброшенным бункером. Именно там я нашёл его дневник. Те страницы стали для меня картой и учебником выживания в мире, где нет романтики.
А потом судьба свела нас в реальности.
Шеф вздохнул, и этот звук был похож на отзвук прошлого — того дня, когда я нашёл его, изломанного и окровавленного. Он полз к базе, оставляя за собой след, на который уже претендовала Зона. Я нашёл его, залатал раны и буквально на себе вынес из того ада, где аномалия сидела на аномалии. Так и познакомились. С тех пор я перестал быть просто врачом — я стал частью его системы. Помочь ему, парням, да и самой Зоне стало моим долгом. Каждый находит свой путь и свою дверь в это место.
— Уходим. Сейчас. На базу. Он заложил ловушку, мы в неё не попали. Значит, он будет искать другие пути. Или… ждать, когда мы вернёмся уже не вдвоём, а с подкреплением. Чтобы получить ещё больше «материала».
Мы повернулись спиной к «Санаторию». Каждый шаг давался с усилием, будто мы разрывали невидимые нити, протянутые оттуда. Но самая тяжёлая ноша сидела не в рюкзаках. Она поселилась в тишине между нами. Мы шли, хороня не тело, а последнюю надежду. И я знал, что с этой минуты сон Багульника, его сестры, да и наш собственный будет отравлен одной мыслью: где-то там, под землей, в сияющей чистоте кошмара, часть нашей маленькой сталкерской «семьи» всё ещё существует. И кричит беззвучно — голосом, который теперь принадлежит не ей, а тому, кто носит фарфоровую маску.
Меткий вдруг остановился, снова уставившись на экран КПК.
— Шеф… Дантист… — его голос дрогнул. — Координаты… те самые, что нам прислали… они… изменились.
— Как изменились? Они же статичны! — рявкнул Шеф.
— Они… движутся, — Меткий поднял на нас широко раскрытые глаза. — Со скоростью пешехода. Прямо сейчас. И идут… за нами.
Холодная игла страха, острая и точная, как бор, прошла от моего ноющего зуба прямо в мозг. Мы не просто уходили. Оттуда что-то вышло. И оно шло по нашим следам.
— Привести на базу преследователей нельзя. — Шеф глотнул остатки воды из фляги и двинулся вперёд. — Посмотрим, если уйдём параллельно сектору «Кошмар», куда направится тот, кто идёт по нашему следу.
— Да, сообщу на базу, — кивнул я. — Пусть готовятся, если изменить сценарий окажется не под силу.
— Дантист, — позвал Меткий и ткнул пальцем в экран коммуникатора. — Судя по тепловому контуру, преследователь один. Разве не справимся? Влезу на дерево… У меня оптика…
— Мы не знаем, что идёт по нашему следу, — прервал его Шеф. — Если существо способно к пси-воздействию, как кукловод, никакая винтовка не спасёт — мы сами друг друга перестреляем.
Я согласился. Старший товарищ дело говорит. Решили пока не отступать от плана и двинулись вдоль границы сектора. Ветер то и дело приносил приторный запах мертвецов. Чтобы не рисковать, натянули противогазы. В них дышится паршиво, лицо мгновенно потеет, но лучше так, чем отравиться неизвестным газом.
Шеф шёл впереди. Я всматривался в его широкую спину и вспоминал о Багульнике. Хороший он был сталкер. И сестру его Аню жалко. Но всех жалеть в этом мире, полном ярости, сложно. Раньше меня удивляло желание людей убивать жестоко, изувечить ни в чём не повинного человека и заточить его в клетку ради сомнительной науки. Теперь я уже ничему не удивлялся.
О Зоне знают лишь те, кого она впустила в своё чрево. Другие считают это место просто огромной территорией, о которой напридумывали сказок. Зона словно сама выбирает, кого впустить на тропу, а кому не раскрывать объятий. Кому-то везет вернуться и сказать, что Припять — это просто заброшенный город, где нет ни аномалий, ни мутантов.
Я ведь тоже оказался здесь не сразу. Не хотелось вспоминать, как бежал из плена, как не мог связаться со своими. Над головой вечно кружили дроны — одни выслеживают, другие пытаются убить, потому что по ту сторону сидит не машина, а человек с задачей «ликвидировать». Я провалился в яму, которая оказалась заброшенным бункером. Там я и нашёл дневник Шефа. Там нашёл вход в мир, где нет романтики, но есть спасение. Вернуться возможности не представилось, а вот помочь парням и самой Зоне стало моим долгом.
И снова вспомнил исписанные мелким почерком страницы его дневника. Шефа звали иначе — Юрий Иванович Прохоров. Имя осталось там, за пределом, в папке с грифом «не подлежит реанимации». Десять из последних лет он прожил в Зоне. Он не пришёл сюда за славой. Он приполз сюда умирать, но Зона в своей извращённой милости отказалась принять его жертву.
До этого он был подполковником, командиром подразделения, которое официально не существовало. Его мир состоял из приказов и железной логики. Он был исправной шестерёнкой в огромном механизме, пока тот не сломался на его глазах. Задание казалось рутинным: эвакуировать персонал из секретного НИИ. «Ценный актив» — учёный-физик Дмитрий Сергеевич. Вывезти любой ценой.
Операция пошла под откос. В опустевшем корпусе его группа наткнулась не на мародёров, а на другую военную группу — безупречно экипированную, без знаков различия. Их движения синхронны, как у машин, стрельба — математически выверена. Это был не бой, а забой. Его людей вырезали методично. Он видел, как его сержанта, раненного в ногу, нападавший пристрелил уколом в шею, будто усыпляя животное.
Подполковника, прикрывавшего собой трясущегося учёного, нашли последним. Командир группы противника посмотрел на него пустыми глазами.
— Жаль. Исполнительные кадры, — равнодушно бросил он. — Чистое поле. Ликвидировать.
Выстрел оказался точным. Пуля вошла ниже сердца, раздробив ребра. Он упал на холодный кафель, залитый красным светом аварийных ламп. Последним, что он услышал, был голос учёного: «…понимаете, работа слишком важна. Нельзя оставлять свидетелей».
Шефа оставили истекать кровью, но его спасла сама Зона. Первый Выброс прокатился по зданию, пространство изогнулось. Адская боль смешалась с аномальным жжением. Это взаимодействие стало жгутом: кровотечение замедлилось. Он выполз из ада рукотворного в ад стихийный. Его подобрал сталкеры-Дантист, выходил. Но зашить душу было некому.
Правда пришла позже: группа «Санитар», спецподразделение по зачистке «неудобных» операций. Подполковника и его людей просто списали как расходный материал. В тот момент в нём что-то окончательно перековалось. Родился Шеф.
Он стал своей собственной системой. Его авторитет родился из умения принимать жестокие решения и преданности тем немногим, кого он назвал своими. И когда пришло сообщение от Багульника, он пошёл не из долга. В его мире предавать своих — единственное непростительное преступление. Лаборатория «Санаторий» стала для него зеркалом той системы, что когда-то его выбросила.
— Оно приближается, — подал голос Меткий. — Надо понять, что это. Один человек — не проблема.
— Не проблема, если это просто человек, — ответил Шеф. — Но из сектора «Кошмар» люди не выходят. Кроме нас. Идём. На карте вижу старую заставу. Там и скроемся.
Тишина в старом бункере была густой, как холодная смола. Она впитывала дыхание Меткого и писк детектора, который парень никак не мог заглушить. Бункер пах сыростью и ржавчиной. Мы наблюдали через заваленную амбразуру.
— Один, — беззвучно прошептал Шеф. — Идёт прямо. Не скрывается.
— Биосигнал… нестабилен, — отозвался Меткий, сжимая экран. — То всплеск, то ровная линия. И что-то ещё. Металл. Кибернетика.
Тень появилась из тумана первой — искажённая, с неестественно вытянутыми конечностями. Это был Багульник. И это не был Багульник. Он шёл механически, будто им управляли тросы. Сквозь дыры в комбезе виднелась не кожа, а что-то тёмное, жилистое, с влажным блеском. Но самое страшное — лицо. Кожа была прозрачной, под ней пульсировали чёрные жилки, а зрачки светились тем самым зеленоватым светом из лаборатории.
Он остановился в двадцати метрах. Голова с хрустом повернулась в нашу сторону. Он не видел нас — он сканировал.
— Боже… — выдохнул Меткий. — Что они с ним сделали?
— Они его переписали, — тихо сказал я. Профессиональный взгляд выхватывал детали: асимметрию зрачков, следы вмешательства в мозжечок, микроподергивания мышц — следы борьбы нервной системы. — Но ЦНС в состоянии гиперактивности. Он пытается сопротивляться. Смотрите на его руки.
Пальцы Багульника сжимались и разжимались в рваном ритме. Это была отчаянная попытка движения запертого внутри сознания. Существо сделало шаг к бункеру.
— Он нас ведёт сюда? Или оно? — пробормотал Меткий, поднимая ствол.
— Не стреляй, — приказал Шеф.
Существо подошло к самому завалу. Из его горла вырвался хриплый, нечеловеческий стон, в котором проступили выдавленные слова:
— Ше… ф… У… йди…
Это был голос Багульника. Полный боли, но его. Затем тело существа дёрнулось, будто от удара током. Свет в глазах стал агрессивным. Механическая конечность, скрытая под тканью, выдвинулась из рукава с леденящим скрежетом. На ладони раскрылся инъектор с мерцающей жидкостью.
Но в тот же миг левая, ещё человеческая рука с диким усилием вцепилась в механическое запястье, отводя его в сторону. По лицу текли слёзы, смешиваясь с чёрной слизью. Внутри него шла война.
— В нём… он ещё там, — хрипло сказал Шеф.
Существо издало двойной звук — механический рык и человеческий всхлип — и резко развернулось. Оно пошло прочь равномерными шагами, но левая рука всё ещё судорожно сжимала механические пальцы, ломая их.
Оно уходило, выполняя приказ по слежке, но оставило после себя жуткое знание. Наш друг не просто умер. Он был жив, страдал и просил о помощи, которой мы, возможно, не могли ему дать.
дальше...
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111