«Я ненавижу все, что только поучает меня, не расширяя и не оживляя непосредственно моей деятельности».
Гёте
Корова щиплет траву. Она не помнит о вчерашнем дне и не ждет завтрашнего. Для нее не существует разрыва между «было» и «будет», она целиком растворена в настоящем, в своем животном покое. Фридрих Ницше начинает свое эссе «О пользе и вреде истории для жизни» именно с этого образа. Человек, в отличие от животного, обречен на память. Он оглядывается назад, и этот взгляд тянет его на дно. В 1874 году, когда вышла в свет вторая часть «Несвоевременных размышлений», Ницше было всего двадцать девять лет. Он смотрел на только что объединенную Германию, упивающуюся победой над Францией и своим историческим величием, и видел нацию, которая стремительно тонет в своих архивах.
Немецкая историческая наука того времени переживала пик самоутверждения. Леопольд фон Ранке провозгласил главной задачей историка показать, «как это было на самом деле». Бесстрастие, объективность, факты, освященные научным методом. Ницше швырнул камень в этот зарастающий ряской пруд. Он заявил, что история, оторванная от жизни, становится смертельным ядом. Переизбыток исторического сознания парализует волю. Человек начинает воспринимать себя как пешку в грандиозном механизме прошлого, как точку в конце бесконечной цепи событий, где все уже давно предопределено. Знание ради знания превращает людей в бледных, вялых существ, способных лишь комментировать, вздыхать и классифицировать, но не действовать. Ницше называл это «исторической болезнью» и видел ее симптомы повсюду: в университетах, в газетах, в умах современников.
Чтобы излечить этот недуг, Ницше предлагает рассмотреть три способа отношения к прошлому: монументальный, антикварный и критический. Монументальная история принадлежит человеку действия, творцу. Он ищет в прошлом образцы величия, чтобы черпать из них силы. Александр Македонский черпал вдохновение в образе Ахиллеса. Наполеон — в фигуре Александра. Это история триумфов, возведенных в абсолют. Но у нее есть темная сторона. Монументальная история неизбежно лжет. Она сглаживает углы, стирает неудачи, замалчивает хаос и реки крови, предшествовавшие триумфу. Она создает иллюзию, что великое — это всегда нечто завершенное, гладкое, монолитное. В результате современник впадает в уныние: как превзойти тех, кто уже достиг предела? Монументальное прошлое давит на плечи, как каменная плита.
Антикварная история — это почтение к корням. Она принадлежит консерватору, хранителю очага. Человек оглядывается назад с благодарностью. Он бережет старые документы, восстанавливает старые здания, чтит традиции предков. Такая история дает ощущение укорененности, чувство себя частью длинного непрерывного рода. Но антикварий тоже смертоносен, если он не знает меры. Он превращается в слепое накопительство. Человек начинает поклоняться каждой пылинке прошлого, забывая, зачем эти вещи вообще существовали. Он перестает видеть разницу между великим и ничтожным, между шедевром и банальным хламом. Дерево обречено на гибель, если его корни полностью уходят в землю и перестают питать крону, тянущуюся к свету.
И, наконец, критическая история. Это суд. Иногда человеку приходится брать в руки скальпель и вскрывать прошлое. Если монументальная история восхищается, а антикварная — оберегает, то критическая — безжалостно разрушает. Она оценивает прошлое с позиций текущей жизни. Если какой-то фрагмент истории отравляет наше настоящее, тянет нас на дно, мы обязаны его осудить и отбросить. Ницше прекрасно понимал опасность этого метода. Отрубить все корни — значит погубить себя. Критическая история опасна тем, что мы сами — результат этого самого прошлого. Судя ошибки своих отцов, мы судим самих себя. Мы не можем просто отрезать свои корни и не истечь кровью. Если критическая история становится тотальной, она порождает нигилизм. Люди начинают ненавидеть свое происхождение, разрушают фундамент, но оказываются неспособны построить на его месте хоть что-то прочное.
Но без критической хирургии человек задохнется в гнойниках собственных древних травм. Прошлое должно служить будущему, а не держать его на короткой привязи.
Ключевой концепт всего эссе — «пластическая сила». Это способность живого организма переваривать прошлое, усваивать его и превращать в энергию для роста. Сильный человек, сильная культура обладает этой силой в избытке. Она позволяет им брать из истории то, что нужно для созидания, и безжалостно выбрасывать остальное. Слабая культура пластической силы лишена. Она копит факты, как старик копит вырезки из газет, пока они не завалят его с головой. Отсюда рождается главный парадокс Ницше: чтобы жить, нужно уметь забывать. Внеисторическое — это темный горизонт, внутри которого только и может разворачиваться жизнь. Без пятна забвения не существует ясности действия. Человек, который помнит всё, не сможет сделать ни шагу, потому что действие всегда требует известной доли несправедливости по отношению к прошлому, способности отрезать, забываться, рисковать.
Философы и историки поздних эпох не раз возвращались к этому трактату, порой споря с ним, порой развивая его тезисы. Эссе «О пользе и вреде истории для жизни» было одним из тех произведений Ницше, которые наиболее интенсивно читались в России начала XX века. Философ Лев Шестов, религиозный мыслитель, в своей книге «Достоевский и Ницше» (1903) ссылался на это эссе, когда доказывал, что «историческое знание убивает веру в жизнь» — и что именно Достоевский в «Записках из подполья» выразил эту мысль художественно задолго до Ницше. В 1923 году именно этот текст был оперативно переведен и издан в Советской России, прежде чем имя Ницше на десятилетия исчезло из публичного пространства. А в 1990 году, когда страна переживала очередной исторический слом, эссе переиздали в составе двухтомника в серии «Литературные памятники» — и оно снова оказалось созвучно времени, когда прошлое пересматривалось с той яростью, которая не оставляла места будущему. Ницше возвращается в Россию именно в те моменты, когда история перестает быть для нее просто наукой и становится вопросом жизни и смерти. Так происходит и сейчас — когда мы снова стоим перед выбором между прошлым, которое нас определяет, и будущим, которое мы еще способны выбрать.
Сегодня Россия страдает от острой формы исторической лихорадки. Мы потребляем прошлое в таких количествах, которые гарантированно убивают настоящее. Монументальная история у нас возведена в ранг государственной религии. Мы окружили себя триумфами предков: великими войнами, имперскими расширениями, гениальными писателями и непобедимыми полководцами. Тени этих гигантов настолько огромны, что заглушают рост всего живого. Мы постоянно оглядываемся на Ивана Грозного, Петра I, Суворова, Жукова, Сталина, словно ища у них разрешения действовать сегодня. Антикварная история захватила умы миллионов. Люди прячутся в реконструкции советского быта, коллекционируют старые значки, оплакивают утраченные империи, копаются в генеалогиях. Они поклоняются осколкам, не задаваясь вопросом, как эти осколки могут помочь им построить собственный дом.
А критическая история в России задушена. Любая попытка суда над прошлым встречает мгновенную агрессию. Нам говорят: нельзя рубить корни, нельзя очернять, нельзя пересматривать. В результате мы тащим на себе всю грязь, все ошибки, все не исцеленные преступления веков. Мы боимся, что если вытащим гнилой корень, дерево упадет. Но Ницше ответил бы: дерево уже падает, потому что корни сгнили от невозможности обновиться. Наша пластическая сила атрофировалась. Мы не перевариваем собственную историю. Она стоит в горле комом. Мы помним обиды трехсотлетней давности, мы смакуем победы столетней давности, но мы абсолютно бесплодны в отношении завтрашнего дня. И хуже того, адепты критической истории часто впадают в то самое саморазрушение, которого опасался Ницше, — проклиная все тысячелетие российской государственности оптом, не оставляя камня на камне.
В итоге мы получили то, что философ называл состоянием «ходячих энциклопедий». У нас огромный объем знаний о прошлом (или того, что мы считаем знаниями). Мы поглощаем исторические фильмы, сериалы, ток-шоу, где взрослые люди в прайм-тайм орут друг на друга из-за событий 1917 или 1941 года. Вся наша политика — это историческая политика. Вся наша идентичность направлена назад. Мы словно едем в автомобиле по опасной извилистой дороге, но вместо того, чтобы всматриваться вдаль, мы пристально смотрим в зеркало заднего вида.
Подход Ницше бесценен для нас именно сейчас. Нам необходимо научиться забывать. Не стирать архивы, не сжигать книги — это варварство. Нам нужно перестать поклоняться прошлому как золотому тельцу. История должна стать кузницей, а не усыпальницей. Нам нужно выковать из монументальных триумфов смелость, а не паралич воли. Из антикварных реликвий — извлечь тепло создавших их человеческих рук, а не ритуальную пыль. А к критическому скальпелю нужно прибегнуть без страха, чтобы отсечь мертвую ткань, грозящую нам гангреной. Жизнь первична. Прошлое вторично. Ницше всю свою жизнь проповедовал этот идеал. Он призывал к здоровью, к силе, к триумфу воли над мертвым грузом веков. Он учил, как переплавлять свинец истории в золото жизни, как стать творцом, а не архивариусом.
Пока мы не научимся оставлять мертвецов в их могилах, мы не сможем построить дом для живых. Нам нужна история, но не как тяжелый панцирь, под которым атрофируются мышцы, а как хлеб, который мы едим, чтобы получить силы для сегодняшней работы.
P.S.
Однако я против китайского "процентного" подхода к прошлому (на примере деяний Мао: 30% плохого и 70% хорошего). Это не примирение с историей, это отвратительная моральная бухгалтерия, отдающая нас во власть любого дорвавшегося до власти подонка, который упьется кровью тысяч людей, но зато построит железную дорогу или космодром.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.