1 мая 1948, Неклюдово, Грязовецкий район - 31 июля 1993, Вологда
Фото из книги стихов «Каёмка времени».
«Александру Алексичеву, давнему другу по грязовецким
и сокольским встречам и весёлым беседам. Сердечно.
Н. Друж. 18. 07. 89 год. г. Вологда».
Своих стишков в «Сокольской правде» я не проталкивал, зато всех стихотворцев редактор сбрасывал на меня: обзор их опусов был моим любимым жанром, вторым после сельхозобозрения...
На окраине Сокола, у деревни Шатенево, шла стройка, про которую местный поэт (прозвище: пан-спортсмен, фамилии не помню) писал слогом возвышенным:
О, если б увидел Владимир Ильич
Завод керамических трубок…
1967 год. Директором предприятия был самый в те дни популярный в Соколе человек – Мавромадис. Мелиорация, керамические трубки – о, переворот деревни! В годы «перестройки» о мелиорации запретили и поминать…
И вот «с трубок» явился Коля Фокин, крепыш белобрысый, кудрявый, лет шестнадцати. Как пришёл, так и ушёл с тетрадкой стихов, ничего из его измышлений я не принял. Мне-то шёл уже восемнадцатый год... Коляка с вызовом сказал: «Всё знаешь, буду знать и я!»
Встречались редко, говорили с доверием, но в Николахе уже виделось: не от мира сего…
Студент Саша Швецов (Галина, жена его, Сашкой звать не велит), тоже «с трубок», присылал трактаты по археологии, приправленные поэзией, я читал и надписывал на перфокарте: «В архив».
Сашка и Коляка стали членами СП России, оба ушли безвременно... Хочешь жить долго, стихов не пиши…
Явилась приезжая болезненного вида молоденькая женщина, Ольга Н., её писания прочитал, воодушевился, декламируя:
…И чтобы верил сынишка малый,
Что мама любит и любят маму…
Ворвался без особой нужды зав отделом писем Валентин Морозов, захохотал: «Ну, и девок ты себе выбираешь!» Я без слов вытолкал его, продолжил беседу с посетительницей.
Вечером пробовал ввести Ольгу в городскую богему, повёл её к редакционным коллегам Римме и Сергею Сиземским, но «сынишке малому», лет трёх от роду, всё то не нравилось, он постарался испортить визит: забрался в топку плиты на кухне и завопил оттуда, измазанный сажей.
Я проводил их до автобуса под окном, на улице Советской, вернулся извиняться, домовитая Римма Васильевна удивилась: «Мы думали, вы уж легли…»
В другой раз, без чертёнка, я привёл Ольгу в ресторан «Сухона» в самом начале рабочего дня. В тот день был пленум горкома партии, редактор, понятное дело, с утра был там.
Съезжались со всех концов района, заскакивали в ресторан директора совхозов и другие руководители, вроде директора льнозавода Сергея Ильича Бойцова. Быстро вошёл, огромный, кипящий, не снимая шубы, взял у официантки Ольги тонкий стакан водки, опрокинул в одно мгновение, сунул в стакан ком денег и развернулся... Официантка покосилась на меня: твои люди вон какие фокусы умеют, а ты не при делах, сидишь с девчонкой. Я попросил у неё бутылочку портвейна, и мы с Ольгой Н. скрылись с глаз долой, – кто-нибудь да уж подначил редактора в перерыве: отдуваешься на пленуме, а твой профильный корреспондент – ха-ха – в ресторане пьёт вино. Я залетал в горком – через дорогу – раза по три в день, но на пленум – ни-ни...
В заснеженном парке сели на лавочку, Ольга вынула лист бумаги, свернула конусом, вошло полбутылки, повторила фокус Бойцова! Девчонка ещё та, хотя и стишки пишет, внимательные читатели вдруг да отзыв пришлют на гербовой бумаге… Ольга Н. со своим чертёнком как приехала, так и исчезла.
Морозов, переживая очередной семейный конфликт с женой Женькой и пятилетней дочерью Ленкой, - на улице Архангельской мы жили в одном доме, он на втором этаже, я - на третьем, - декламировал:
И чтобы верил сынишка малый,
Что мама любит и любят маму…
Сильнее прочих энтузиастов поэзии поразил Павел Иванович Бобылев, инструктор горкома КПСС, средних лет чиновник, суховатый в общении, деловитый, справки давал ценные, потому в иной день я залетал в горкомовский «полубелый» дом (выражение сторонника русской партии Александра Николаевича Рачкова) раза по три.
Лежу в канаве около автобусной остановки, тоскую. Вот тебе и Оларёво! Вырвался на час, договаривался по телефону с Лапиным, управляющим отделением совхоза «Сухонский», а его черти унесли, белый двухэтажный до-мик на пригорке, видимый со всех сторон, пуст. По ту сторону асфальта, у горизонта, в дрожащем мареве бродят трактора…
«Белорус» примчался и на этот край поля, сколько я ни махал рукой, тракторист, плут, не остановился. Мою белую рубаху с того края поля видно! Нет, жара, сев пора закруглять трактористу, а тут – наговоришь себе на шею…
Вон Лёня Мезенцев из горкома комсомола на кофейном «уазике» мчится сломя голову, везёт в деревню, в Петряево, начальника областных литераторов поэта Александра Александровича Романова. Не остановились, не спросили, что это я лежу в канаве. Вот пришёл вологодский автобус, покачался, запыхтел; наш шофёр Ваня Трапезников сказал бы: «Автобус задавил курицу, остановился, сказал: «Кш!» С Ваней уехал редактор, наплевать ему, что свалил на меня и секретариат, и районное радио, не считая сельхозотдела, и вот теперь мне дозарезу некогда… Через полчаса, добравшись до города, – автобус останавливался под окнами, на улице Сорокалетия Октября, – убитый пустой прогулкой, я шёл по типографской аллее, листочки акации развернулись, накрыли полуденную теплынь приятной тенью; навстречу – Бобылев в строгом тёмном плаще-реглане, какие носили только партийные чиновники. Шевельнул рукой нетерпеливо, отойди, мол, прочь.
– Не мешай, я не к тебе. Кто у вас стихами заведует?
– Трах-тарарах! Я и заведую!
– Не врёшь? Слушай…
Ну, агроном, встречай весну!
Смотри, уже какое солнце!
Внеси побольше туков!
И вспашки глубину потребуй соблюсти!
И сорняки чтобы культурным не помешали
произрастать растениям, как-то:
ржи, ячменю, овсу, бобовым
и травам лугопастбищным:
тимофеевке, лисохвосту…
С авиацией уж заключены договора
по гербицидам…
--Да ты откуда взялся такой поэтический, Павел Иванович?
– Из тех ворот, откуда и весь народ... Из Оларёва. Только что был у Лапина. Дела идут – душа радуется. Люди трезвые, работают азартно!
А я-то скрывался в канаве, мечтал перехватить машину управляющего отделением Лапина, которого взял за бока инструктор горкома партии Бобылев. Теперь боялся переступить с ноги на ногу, вдруг Бобылев опомнится, от прозы жизни вернётся к поэзии. Минут через десять спровадил Павла Ивановича, от его имени начал колотить на машинке «Башкирия» лирический репортаж. И фамилии не забыл, и цифры, – брал как с полочки, такая была память, – и сравнение темпов работ с прошлогодними: нынче всё лучше, не жизнь, а малина… Увы, стишки Бобылева редактор выкинул…
Оларёво. Весна прошла, лето на исходе. Трактора скоро вернутся убирать урожай. Сорняки на переднем плане выросли сами собою. Домик под берёзами, стожок сена, правее – баня, всё это – деревня Старково; вдали – погост Оларёво. Я назвал картинку потерянным раем, эти слова ныне весьма понятны многим...
Заведование стихами взял было сотрудник отдела промышленности Алфей Шабанов, участник областных поэтических семинаров, но его за это на четыре года сослали в Высшую партийную школу, снова небольшая груда писем лежала на столе у меня. Во всех – не о сенокосе или жатве, а неизвестно про что: стихи, стихия…
До балкончика на втором этаже и обратно, до крыльца, и так несколько раз, на спор, Шабанов прыгал по лестнице на одной ножке, – неделю не мог ходить... Различные турбулентности газетчиков Алфей собрал в книжке «Мазурики-соколики, от вас и смех, и колики», следующий курьёз помню только в устном виде.
Редакция газеты – подразделение горкома партии – включена в список учреждений и предприятий города на равных основаниях, прокурор или начальник милиции на большом совещании объявляют: «Сокольская правда» по числу правонарушений на первом месте, рост – двести процентов! Коля Фокин и Сашка Швецов, оба – «с трубок», по разу отметились в вытрезвителе, назвались сотрудниками газеты: безработных не было, поэт – не профессия…
Ещё можно было смотреть на жизнь поэтически-туманным взором. Едешь на автобусе мимо речки Корбанги, справа, за полями, за лесами, родина поэта Александра Александровича Романова – Петряево; катишь километров пятнадцать – Чучково, рядом с большой дорогой – Липовица, там в детстве жил поэт Виктор Вениаминович Коротаев; слева, туда только пешком, в сапогах, – Журегино, родина художника Николая Васильевича Бурмагина. До Билина, родины прозаика Глеба Михайловича Тёкотева, я хаживал тёплым летом в ботинках. Едешь ещё километров восемнадцать и – конец района – Биряково, здесь живали родители поэта Николая Михайловича Рубцова, сам он бывал проездом в Тотьму и обратно… Теперь там музей, пытаются выжать туристских денег…
Жизнь цвела, Рубцов – сегодняшняя притча во языцех – ещё не был погублен по его собственной минутной дурости, и Бурмагин не разбился на машине, я только что был у него дома в Вологде, на улице генерала Самойло....
Юра Молодцов пришёл из армии, не попал в нашу газету, освоился в Грязовце, пригласил в гости, случилось так, что стал я приезжать каждую неделю. 1969 год… Редактор «Сельской правды» Юрий Васильевич Козлов уже мыслил меня в числе сотрудников, выдал нам с Молодцовым командировку по Монзенской железной дороге; на картах её нет, идёт лесами от станции Вохтога, из-за «перестройки» полсотни километров не дотянулась до Никольска, до края области. Вохтога славна и тем, что здесь в 1950 году живал Леонид Максимович Леонов, набираясь впечатлений для романа «Русский лес»; Василий Иванович Белов после Сокольской школы ФЗО работал в Вохтоге столяром.
Сокол, слобода Рассоха между станцией Сухона и центральной усадьбой совхоза «Новое».
Юрий Молодцов, Александр Алексичев.
В огороде угощаемся малиной.
Фото: Леонид Николаевич Колпаков. 1970-е годы.
По Монзенской магистрали, когда навигация на Сухоне прекращалась, езживал Николай Михайлович Рубцов; от станции в Гремячем, на 117 километре дороги, до рубцовской Николы всего ничего – километров сорок пешком, по грязи и по первому снегу. От Сухоны до Николы ближе – километров тридцать, зато на поезде едешь как порядочный: пей вино, никто слова не скажет, на автобусе, на бездорожье (асфальт явится в середине 1980-х), вырвет не один раз от морской болезни и бывшего моряка Северного флота. Почитатели Рубцова мечтают соединить дорогой Николу и Солигалич, выйти в центральную Россию, туристы-де повалят как саранча… Ничего того ни я, ни Молодцов ещё не знали. До Карицы всю ночь старались задремать в чадном вагоне среди хмельных лесорубов.
Полюбовались на дровосеков, обратно катили на свежем воздухе, на тормозной площадке грузового состава, соскакивая разорить в поле копну сена, попивая красное вино, закусывая белым хлебом. Проснулись – тепловоза нет, спим дальше – дёрг, тепловоз пришёл... От Вохтоги до Грязовца мчались с ветерком, на грузовом поезде.
Я привёз для «Сельской правды» очерк про лесозаготовителей Карицы – «Не хлебом единым». (О нашумевшем романе В. Дудинцева не слыхал или на тот день забыл). Когда падает подпиленная ёлка, поневоле поднимают глаза к небу, потому надо, чтобы чувствовали себя как в раю: знай пили, ни о жилье, ни о еде не думай, всё есть. Оказалось, те времена и следует приравнять к райским!
В 1990-е, после банкротства Монзенского комбината, наступила земная, полная тревог, жизнь…
Мы с Юрой шли с грязовецкого вокзала по улице Обнорского, навстречу нам продвигался вчерашний черноморский матрос Коля Дружининский. Он служил фотокорреспондентом на ставочке восемьдесят рублей, голова у него была «редькой вверх», глаза жались дружка к дружке на помощь, готовые хоть нападать, хоть обороняться, и посмеивались: всё про тебя знаем. Не просто шагал, он скакал то на одной ноге, то на другой, сучил кулаки, показывая, что с нами сделает. Вдвоём-то мы ему наклали бы.
Я взял у него рассказ, как он после школы учительствовал в деревне, в Соколе перепечатал на машинке, поправил на свой вкус, дальнейшей судьбы рукописи, кроме куска, который был у нас в «Сокольской правде», не знаю.
В другой раз подошёл к его дому на грязовецкой Соколовской улице: о! Натянута верёвка, перелез, меня прогнали обратно: без подарка нельзя. Оказывается, у Колиной сестры свадьба, выходит за Сашу Глушонка. Иногда в Вологде заходил к ним в гости, жили недалеко от меня, рядом с Ленинградским мостом, потом переехали, пропали из поля зрения. И Сашка, младший брат Коли, мастеровитый на все руки, тоже исчез, уехал в Грязовец.
Помню младшую их сестру, заговаривала что-то про стихи, фамилия её теперь – Пушкина, живёт в Ермакове.
Ермаковская птицефабрика балансирует на грани разорения; когда хлеб добывать станет нечем, подобно рубцовским Бирякову и Никольскому, попытаются стричь туристов. Может, из этого выжмут проку больше: в Ермакове в хозяйстве НКВД возил сено подросток, будущий знатный антисоветчик Владимир Николаевич Войнович:
Я верю, друзья, караваны ракет
Помчат нас вперёд, от звезды до звезды...
Петя Солдатов, бывший сотрудник областного радио, взволновался сообщением про знатного уроженца Сталинабада, написал в «ВК» своему товарищу, – того друга впору объявить иноагентом, – мол, вот какую штуку вычитал в моих текстах, полез за подтверждением в Википедию, и там, мол, то же самое: да, Войнович в Ермакове, в подсобном хозяйстве Наркомата Внутренних Дел, возил сено на лошадке, а не на межпланетной ракете…
«Дикорации надо менять, дикорации», – вслух размышлял отец Коли, Василий Александрович. Для пира нужно единое пространство без переборок внутри избы, «дикорации» исчезли... Не помню, как оказался на повити, сонным, и таких буйных было положено в рядок на солому не один я… Приехал в гости в другой раз, переборки вернулись на свои места...
Молодцов на свою свадьбу благоразумно не звал, а Дружининский у Юры в Рассохе играл на баяне три дня и три ночи. Когда всё кончилось, Юра позвал меня, показал, кто где сидел, мы с ним нахлестались вволю, я напомнил ему, как за день до свадьбы отбежал он в закуток к умывальнику, как слёзы брызнули у него из глаз: наступает новая жизнь! Дольше всех смеялась матушка Юры, «баба Нина Николаевна»… Обоих подробно, без выдумок, я расписал в повести «Невиданному другу».
Колиной свадьбы с Любой В. не помню, не был... Люба – писаная, в русском стиле, красавица восемнадцати лет, а Колка – Сильвестр Сталлоне, если не сказать хуже. Отец Любы излишне старательно стряхивал пыль с моего пиджака и приговаривал: «А ничего, Сашка, ты сухой, сухой». Это мы с Молодцовым явились, заметно было, что шли не путём, не дорогой – огородами; в голосе отца Любы я слышал трещинку: хорошей жизни не ждёт…
В Вологде на перекрёстке улиц Октябрьской и Батюшкова, выходя из редакции газеты «Красный Север», Колка воскликнул, увидав кого-то в аллее: «Вот девка!» «Колка! – сказал я. – У тебя же есть Любка! Такой красавицы на свете больше нет!» «Женишься – узнаешь!» – отрезал Колка, захохотал на всю улицу.
«Не дружи ты с этим Колкой!» – сказал я Любе на грязовецком вокзале, когда Колку проводили в Харьков, в юридический институт (будущих следаков и адвокатишков вологодских сплавляли туда), и она заплакала, остальные провожавшие набросились на меня: не каркай…
До 1980 года, когда в Москве в «Молодой гвардии» вышла Колина книжка «Вокзальные берёзы», было полно времени – лет десять.
Под названием «Шутливое» читаем стихотворение, каким-то образом попавшееся на глаза композитору Александре Николаевне Пахмутовой. Она пригласила Колку для работы над песней.
«Выпили коньячку вот по столечку… – показал, по скольку. – Добронравов сидит рядом, не пьёт: стишата не его, так что и дело не его!»
Молодцов спросил в лоб: «Коля, сколько ты получил за песню «Тёща»?
В телевизоре и по радио Юрий Богатиков поёт с утра до вечера!»
Колка ответил невразумительно.
Описание той фантасмагорической встречи сибиряка и вологодца пропускаю, его можно читнуть в упомянутой повести «Невиданному другу».
Я видал Колкину новую – не последнюю, той не встречал – подругу, по сравнению с Любой В. – пустое место. «Мы идём, Любка идёт, мы её не узнаём! У-у-у…» Что, как и зачем, я не спрашивал.
Стишки «Тёщи» когда зародились? А чтобы зародились, бывает, надо многонько лет вытерпеть…
Коля окончил юридический институт в Харькове, начинал работать следователем в Нюксенице. «Не понравилось. Бегу по утрянке на «Зарю», пароход не хуже самолёта, прокурор кричит: «Коля, куда? – Клопы заели!»
Перебрался Николай в Кадуй, поработал в прокуратуре, в райгазете, я несколько раз бывал у него в гостях, наконец, Дружининский утвердился в Вологде, стал членом Союза писателей СССР. Я ходил полюбоваться, как он разместился сотрудничать в «Красном Севере»: за столом, один в комнатке – красота. Вспомнилось, как говаривал: «Окончу институт, стану юристом, буду в областной газете уголовку освещать со знанием дела…»
«А ты – чево? – сказал Колка. – Дурнее «красносеверцев»? Мы их узлом морским завяжем! Давай, приходи…»
Иду к заму редактора Шорохову: нет ли в самом деле должностишки, только не писанины, – слышать про неё не хочу. Аркадий Николаевич всё принял всерьёз, предложил идти в корректоры: «Люди помногу лет сидят, зрение теряют…»
Того мне и надо, того я и добивался, немножко ещё не достукался… «Шероховатый – заметил? – далеко ноги просовывает в штанины, – заржал Колка, – всегда носки видно, так и ходит…»
Это европейская мода: ботинки – на босу ногу, рубаха из-под пиджака свесилась: из-под пятницы – суббота... Хитрые эти европейцы: заразят модой русских, сами вернутся в разумные пределы, а русские лет сорок так и будут обезъянничать, теперь и шьют пиджаки и кофты с торчащим сзади куском материи, словно рубаха выехала…
Спустя недолгое время Шорохов сделался пресс-секретарём губернатора – далеконько просунул ноги…
Через месяц испытывать судьбу в газете мне расхотелось. В одну и ту же реку не ступить дважды, времена пошли кошмарные, предательские: прежняя эпоха, подобно Колиной жене Любе, ушла навсегда...
Ни к о л а й Д р у ж и н и н с к и й. «Т ё щ а».
От меня жена ушла.
Вот так да!
От меня жена ушла
Навсегда.
Сколько в жизни я потел
От потерь?
Сколько в жизни я терпел!
А теперь…
Слушай, тёща, друг родной!
Помоги!..
Ты пойми, что мы с тобой
Не враги.
По закону если брать,
Мы родня.
Ты почти – вторая мать
Для меня.
Тёща носом повела
Вот так-так!..
«У тебя жена ушла? –
Сам простак!»
Эх, куплю баян большой –
Пальцы – вниз!
Растяну со всей душой
«Вальс-каприз».
Слушай, тёща, друг родной,
Этот вальс.
Я его сыграю нежно
Для вас.
Выпью чарочку вина,
Всех прощу.
Ах, услышь, услышь, жена,
Как грущу…
Колка побаловался на баяне со своей песенкой, сказал: «Подаю редактору материал, Юра Жигайлов не глядя выхватывает авторучку, целится черкать. Текст с одной стороны напечатан, я перевернул листочек чистой стороной вверх и – расчеркнулся: по собственному желанию…»
Времена опаскудились, писать стало не о чем. О чём надо было, не дали бы. Коля ушёл вовремя, искушения стать «демократическим» перевёртышем не испытал, да и не смог бы сделаться таковым…
В «Красный Север», официоз нового режима, всего на месяц, Дружининский занырнёт в 1990-е…
Пока что в рассказе о нём на дворе 1970-е, Колка изучает в Харькове законы, – пригодятся в стихах...
Мы с Молодцовым, который познакомил меня с Колкой, пасёмся в другой компании, в Ростилове, это десять километров от Грязовца. В Доме культуры работала М., которую я сразу узнал: однажды на улице в Кадникове, видимо, под банкой, она пела так, как никогда я больше не слыхал ни в концертах, ни по телевизору:
Ты поплавай по реке, песня безответная,
Про зелёные глаза и про разноцветные… (М. Танич – Я. Френкель)
При М. состоял отставной актёр Д., показывал фокусы с картами и с предметами.
Я и Молодцов проводили время в других местах, однако, возвращались ночевать в Дом культуры: то один, то другой вынимали стекло в дверях и неслышно ныряли вперёд головой.
Однажды Молодцов решил ночевать в Грязовце: рано утром на работу, а уже ночь; мы побежали по шоссе. Увы, природа была против, в начале июня вернулись заморозки, асфальт на глазах покрывался ледяной плёнкой, а мы – в белых нейлоновых рубахах...
Юра по льду пытался бежать вперёд, я пошёл обратно, вынул стекло, нырнул в темень Дома культуры, закутал-ся в занавес; проснулся утром от равномерного постукивания: Молодцов лежал на стульях, одетый в армейский реквизит драматического кружка, дрожал от холода…
Молодцов уехал в Томск, туда направили после московского института его жену Валю, инженера-технолога, он стал звать себя: Валин-Сибиряк, работал в областных газетах, летах на вертолётах по великим сибирским стройкам и нефтепромыслам, закончил университет, у него двое сыновей: Михаил – в Томске, отвечает за компьютерную безопасность промыслов, Геннадий – в Москве, в Роскомосе, и шестеро внуков; открытки писать перестали, говорим с Юрием Алексеевичем по видеотелефону…
Точнее не помню, 1970-е годы... В ресторане «Сухона», за крайним от кухни, за самым почётным столиком, обедали с Груздевой. Нина уверяла, что столь вкусно не кормят и в Москве, там такой обед стоит никак не рубль, не два, дальше двух рублей мечты не распространяла: работала в областном управлении культуры редактором на ставочке аж целых девяносто рублей. Напротив, спиной к проходу, сидел газетный заведующий отделом промышленности Гурий Иванович Прусаков, любитель устроить что-нибудь нелепое, в притворной истерике кричал официантке Ольге, чтобы не опрокинула ему на спину поднос: три или пять тарелок дымящихся супов!
На театрально вытянутой руке Ольги – словно факел! – поднос начинал крениться. Публика ахала…
Прусаков поучал, как следует обедать человеку дошлому: первым делом выловить из борща кусок мяса, не жуя, проглотить, кликнуть официантку, пусть несёт иную порцию: в этой мяса, мол, не оказалось.
Вологодский гостенёк Сушинов загоготал и обмишурился: рука дёрнулась, содержимое перечницы вывалилось в борщ вместе с дырчатой крышечкой. «Нет уж, Гуря, печать тебе на лоб, мне новой порции не дадут…» – рассудил Александр Иванович, отталкивая ложкой чёрные горошины перца, принялся за похлёбку.
Официантка давилась от смеху, включила проигрыватель грампластинок, на весь зал заревел бараньим баритоном Вадим Мулерман; все понимали, что песенка – про неё, про Ольгу:
…За одни глаза тебя сожгли б на площади,
Потому что это – колдовство… (Л. Дербенёв – А. Флярковский).
Напрасно – ума ещё не было – я пытался интервьюировать Мулермана для районного радио; его и попутно Анну Герман в результате ежевечерних развлечений в «Сухоне», с обязательным прослушиванием раз по десять за вечер, возненавидел на много лет вперёд. Теперь читаю про их судьбы: сюжеты головоломные!
…Сосед, тюремного вида детина, громко, как в ресторане, в час ночи завёл радиолу с Анной Герман:
Дурманом сладким веяло,
Когда цвели сады-ы-ы… (М. Рябинин – В. Шаинский)
Квартира открыта, захожу. Голова на столе. Заканчивается песня, передвигает иголку обратно. Схватил со стола нож. Я поспешно вышел: прищучу гада с другой стороны… Соседи протестовать не станут, вытерпят хоть до утра, им в случае чего – бывают фокусы похлеще – тоже проявлять себя не препятствуй. Нарушитель тишины посоображал, перенёс радиолу на балкон… На своём балконе я нашёл трёхлитровую банку вишнёвого варенья, даром досталась, не жалко. Прицелился… Между балконами метра три. Словно петарда взорвалась! Брызги долетели до меня… Благословенная тишь воцарилась во всём квартале…
Мало ли какие курьёзные случаи выскакивают прямо с утра: поймаешь опрокинутый тобою же чайник с заваркой, на столе утвердишь и, довольный, приговариваешь: «Будет так!» Так, якобы, приговаривал Сергей Георгиевич Лапин (московский Шипицын, на нашего Николая Николаевича и похожий), в апреле 1970 года посаженный на телевидение и радио самим Брежневым; принесут ему анкеты телезрителей: на первом месте – Пугачиха, на последнем – Шаляпин, всемогущий Лапин перевернёт листочек вверх ногами – Шаляпин на первом месте – и приговаривает: «Будет так!»
Так рассказывал по телевизору редактор музыкальных программ телеканала «Культура» Валентин Григорьевич Тернявский (диплом консерватории вручал ему сам Дмитрий Дмитриевич Шостакович); музыковед усмехался, понимаем, мол, всемогущий гном Лапин выживал из ума, как и вся эпоха позднего социализма. Тернявскому поддакивал Народный артист СССР молдаванин Евгений Дога, ему вздумалось – мода пошла – усмехаться над песней:
…Мой адрес – не дом и не улица,
Мой адрес – Советский Союз… (В. Харитонов – Д. Тухманов)
Скажи кому, собеседник возмутится: врёшь, не могут такие солидные люди говорить такой бред...
В 2017 году в беседе с Андреем Дементьевым на «Радио России» старенький, смешливый Дога уже хвалил эту песню, – прошло лет пятнадцать, время подумать было; пишут, что в конце жизни спятил в румынские националисты…
Бывшая ведущая программы «Время» Ирина Мишина, обозвав Лапина Геббельсом, писала в интернете (правописания там демонстративно не соблюдают): «Геббельса я заковычила. Справедливости ради надо сказать, что на ТВ и на радио Лапин евреев истребил всех. Националист был откровенный».
Ей отвечал svargov: «На эстраде и так довлела маленькая Одесса, он [Лапин] не позволял ей превратиться в большую Жмеринку…»
С глаз долой – из сердца вон. Россия – для русских… Лапин вспомнил эти сентенции, взял да и прогнал Алексея Каплера с его «кинопанорамой», шуганул с экрана самых известных певиц и певцов, – недурно иногда пели, черти, – Майю Кристалинскую, Ларису Мондрус, Аиду Ведищеву, Эмиля Горовца, Валерия Ободзинского, последнего, поляка, за падение в оркестровую яму в прямом, якобы, эфире телевидения в Норильске...
Мулерман в последние годы любил рассказывать с экрана телевизора, как его начали вырезать из концертов, как он позвонил Лапину, спросил, по его ли указанию это делается. Лапин назвал-де его шантажистом, Мулерман – Лапина – фашистом. Иосиф Кобзон пытался урезонить Мулермана, мол, его, Кобзона, еврея, никто не вырезал и не вырезает. В интернете можно прочитать, что Лапин приказал-де убрать из программы Александра Градского: андеграунд; ему сказали, что на плёнке не Градский, а Ободзинский, и начальник телевидения подвёл черту: «Тем более: нам одного Кобзона хватит…»
Пересказывая байку, интернет-автор Валерий Колпаков всё и разъяснил, жаль, что огородил суть дела забором скобок: (Остался лишь Иосиф Кобзон, поскольку в его репертуаре всегда было много гражданственно-патриотических песен (остальные его коллеги-соплеменники исполнять подобные произведения считали ниже своего достоинства…)
Мулерман с Вероникой Кругловой, бывшей женой Кобзона, шуганутый Лапиным с экрана телевизора, с оркестром Вадима Людвиковского и покатил по стране собирать себе на пропитание…
Мулерман и Круглова, независимо друг от друга, позднее оказались в США. Мулерману каждый день надо было, – так рассказал телевизор, – добывать несколько тысяч долларов на лечение больного раком брата, и он работал таксистом, выходцы из СССР хвастались дома: «Таксист, вообразите, Мулерман! Я швыряю ему гринов…» Брат умер, Мулерман вернулся было в Россию – ни дому, ни лому: Круглова квартиру в Москве продала…
Пока что во Дворце культуры Сокольского целлюлозно-бумажного комбината прошу Вадима Иосифовича поговорить перед микрофоном районного радио. Мулерман мнётся: «В антракте…» Мол, пока в ладошки не похлопают, не знаешь, стоит ли публику хвалить.
Некоторое время я заведовал радио, редактор не снял обязанностей по сельхозотделу, более того, временно назначил ответственным секретарём, мне – некогда! Я проклинал Сиземского, любителя эстрады, который зазвал на необъявленный концерт, и было интересно, не закончится ли представление всеобщей дракой музыкантов...
Мулерман с микрофоном у рта прислушивался, как звучит в зале голос, капризно кричал, что не слышит оркестра во главе с Вадимом Людвиковским. Я спросил у настройщиков аппаратуры, когда же начнут. «Когда два Вадима договорятся. Но учти: они меж собой не разговаривают…»
После концерта я пошёл в артистическую комнату. Мулерман играл в карты с Вероникой Кругловой.
– Я же сказал: в антракте…
– Антракта не было…
– Значит, ничего и не будет…
Я поспешил прочь: зря время терял, редактор, наверное, бесится.
– А как вы будете выходить из положения? – с интересом спросил вдогонку Мулерман, полагая, что у меня на службе начнутся неприятности.
Я оглянулся на бегу, показал: всё в порядке! В отличие от него, я был сам себе хозяином, разыскал, подал радиотехнику пластинку, и вечером Мулерман снова – уже на весь район – заревел бараньим баритоном:
Всё случилось проще бы, проще бы
Триста лет назад иль даже может сто…
Знакомые восхищались магнитофоном «Репортёр-5»: «Зверь машина, ты же с нею в середине зала сидел…»
Спустя много лет до меня дошло: афиш нигде не было, концерт – левый, деньги в карман артистам и устроителям, потому и не хотели болтать лишнего...
В вологодском Заречье, под золотыми звёздами на синих куполах церквей Димитрия Прилуцкого, среди тополей таились жилища разномастных литераторов, квартал поэтов.
Квартал поэтов – выражение Миши Омелина, внука поэта-эсера Филиппа Быстрова, который – в числе других гостей – держал венец над головой Есенина в церкви деревни Толстиково, на южной окраине Вологды, в просторечии – в Кириках, и была та свадьба летом Семнадцатого года...
Мишкин дедушка Филипп позже работал в Москве, его сослали в Вологду, земляки и замучили в тюрьме в годы «сталинского террора»; из-за формулировок мы с Мишей – выглядит на письме недобитым эсером – разругались бесповоротно...
Вологда. Вид с Пешеходного моста. Фото: Александр Алексичев.
Май, День славянской письменности и культуры.
Поэты читали стихи у подножия памятника Константину Николаевичу Батюшкову...
Вологда, памятник Константину Николаевичу Батюшкову. Фото: интернет.
Плёнку я проявлял в холодном растворе, легкомысленно настроенный отзвучавшими стихами, поспешил, не взял в руки термометра: непременно чтобы +20, фото получилось слишком бледное...
Николай Фокин, Инга Чурбанова (дочь О. А. Фокиной), Михаил Омелин, Алексей Швецов, Николай Дружининский. Вологда, май 1990 г.
Окна Станислава Хромова глядели на скучный двор, он повёл меня к соседям: о! С пятого этажа только руку протяни: и церкви, и река, мост, купы дерев – всё как на картинке! Цвет куполов не отличить от золота тополей, трава вдоль берегов изготовлена из прозеленевшей меди.
Теперь космополит Стасик – его я навставлял во все повести – живёт в новой квартире через дорогу от меня, забегает выпить чашечку кофе.
«Вот уж именами друзей улицы называют! Коля Дружининский!»
Мне такие соображения в голову не приходят: Колка для меня – живой…
Коля последнее время, в 1990-е, томился на улице Гоголя, в однокомнатной квар-тире с окнами на реку, на кораблики. Потерял ключи, с улицы на второй этаж, по его словам, устроил корабельные сходни…
Однажды пришёл ко мне утром: «Нет ли остатчика?» Я угостил его водкой, получился остатчик, добро мы перелили в маленькую бутылку, Коля откланялся: спешил выручать товарища, Николая Александрова, тот накануне перебрал…
Уполномоченный агентства авторских прав Александр Николаевич Рачков, дядя сокольской художницы Галины Швецовой, сторонник «русской партии», певал:
Хорошо на речке жить,
Ходят пароходики.
Пролетают ни за …
Молодые годики... …
Не знаю, как у Мандельштама, а у Дружининского, если заходить в квартиру, «вырванный с мясом звонок» задевал левое ухо: таковы соседи…
В переходе из прихожей на кухню висела, шириной поболее метра, картина (к тому времени уже зарезанного женой) Геннадия Осиева: Коля на лодке, за вёслами.
Место в комнате на стене вымеряли, но свою картину, Соборную горку, для Колки изготовить я не успел, вернее, он поспешил…
Пока что 1970-е годы... В Кадуе мы с шофёром телерадиокомитета Лёнчиком Беловым отаборились у Коли Дружининского. Второй этаж, в большой комнате на полу, у стены по-деревенски мелким слоем рассыпана свежая клюква. Николаха радостный, ходит гоголем, Люба в соседней комнатке детским жалобным голоском воркует с малюсеньким сыном. На столе белая скатерть, как и положено при гостях. Только налили по первой, стук в дверь, посыльный из прокуратуры: «Николай Васильевич, чай да сахар! Вызывают. Баба! Ножом – на раз…»
Вроде бы вечер, рабочий день прошёл, нет, дело не терпит отлагательства: Дружининский работал следователем прокуратуры.
Вернулся утром, рюмочка его стоит нетронутая, нам с Лёнчиком пора в дорогу, целимся в Андогу.
«Хочешь поглядеть на убийцу? – Тю на тебя! – А через поколение знаешь сколько таких людей будет?»
Как в воду глядел… Тот момент я вставил в поэму «В грозу на Лисьих горах»:
К случаю и друга вспомню.
В Кадуе – всё той весной –
У Дружининского Коли
Л ё н ч и к рюмочки наполнил,
И посыльный входит: «Стой…
Хлеборезом… Жёнка! В грудь!
Денег нет, так, мол, забудь…»
К о л я: «Гибнет наше племя…
Хоть в рабочее бы время…
Не желаешь ли взглянуть?
Увидаешь без утайки, –
Сквозь пятнадцать так годин, –
Рупь нам будет господин…»
Л ё н ч и к взграял: «Да, шагайте,
Я все рюмочки – один…»
Окровавленная личность,
Что ни сон, бежит ко мне…
Дожили: наш бог – наличность,
Люди – овцы, должно стричь их…
Нет, не верю и во сне!
Работяги хороши,
Постарались от души:
Скинуть мыслили чиновников, –
И я у них в виновниках, –
Ан, вновь – считай гроши…
Мне нравилось бывать в Кадуе: край жизнерадостный, материалов оттуда привозил за один раз много.
«О! Великий и простой…» – закричал в редакции газеты «Заря коммунизма» (я говорил «заря кадуизма», – оглядывались по сторонам) старичок Шабанов, однофамилец сокольского Алфея. Редактор газеты Аникин выглянул узнать, кто это – великий и простой – явился в его учреждение: «Едешь из Андоги? Выручи нас. Дай на первую хоть двести строк, хоть и всю займи полосу. Гонорар, все двадцать рублей за номер, отдам тебе…»
Сам погибай, а товарища выручай! Двести строк на машинке писать часа три, но и деньги немалые: гонорара за месяц радиот-редактор Иван Григорьевич Колганов насчитывал немногим больше; при увольнении «по чесноку» дали почти сто рублей…
Спустя недолгое время с тем же Лёнчиком Беловымя снова приехал в Кадуй, вокруг заходила та же газетная братия. «А что вы, народы, так ходите вокруг? – спросил я. – То, что мог бы и угостить нас. Наших денег сорвал целых двадцать рублей! – Ничего не получал… – А пойдём в бухгалтерию…» Открыли ведомость, начали тыкать папаручами в фамилию Паншев.
«Красносеверцу» Паншеву при случае я рассказал о том конфузе, Лёня окончил Львовское военно-политическое училище и был не так прост, к разговору про деньги не пристал...
- Ладно, пейте мою кровь!
Стали радоваться жизни все, кроме Коли Дружининского, он обретался уже не в прокуратуре, а тут, в районной газете. «Ты чего, Ковка?» – спросил я. «А!» – огрызнулся, махнул рукой. Вышли на крыльцо, трещали замёрзшие листья неиз-вестного мне дерева, которое на зиму горчичного цвета листочков не сбрасывает. «Поехали в Вологду! Вот и машина с Лёнчиком ждёт...» – «А! – Коля огрызнулся совсем горестно. Я не нашёл ничего другого сказать: «Вот, займись делом – оборви на зиму все листочки с дерева, ему тоже никто не поможет…»
Роща в пригороде Вологды, в Кувшинове, посажена была врачами-энтузиастами в конце 19-го века, служила для прогулок горожан, для маёвок революционной молодёжи; следующие поколения сильно обезобразили её.
Мы с N гуляли в вологодском пригороде, в Кувшинове, в роще, желая пройти к магазину, приблизились к беленьким больничным корпусам на опасное расстояние, на нас напал натуральный псих Я растерялся от неожиданности, отмахиваюсь от психа, смотрю по сторонам: на третьем этаже (знаменитое среди богемы Шестое отделение) в проёме окна, сидит другой псих, отчаянно, со всей страстью играет на баяне, нормальных людей поблизости нет. Тот, другой, отставил свою музыку, оказался рядом с нами, начал первого психа крутить-вертеть, валять по асфальту, нашёл занятие по душе, закричал радостно: «А, сявка, попался!»
Псих убежал, а Коля Дружининский, - "это был, конечно, он", - прикусив язык, давясь слюной, – он всегда так делал, когда хотел рассказать нечто смешное, – заплясал передо мной и сказал, наконец, тихо: «Здорово, Санко!»
Потом Коля был у меня дома, рассказывал, что к чему…
Те весёлые и невесёлые времена закрепились в памяти; в своих записках, относящихся к более поздним временам, я нашёл стишок, жаль, Коля уже не мог его читнуть…
Путин знал: не пойдёт с сумою, –
Вологодцы так голосят:
Тридцать три* процента – зимою,
А весною – все шестьдесят **…
А когда зацветут лопухи,
Клюква свесится на огород,
Позабудем власти грехи,
Мы такой уж, простите, народ!
Летом в Вологде благодать,
И до ста бы догнали процент,
И тогда бы велел президент
Ей К у в ш и н о в о имечко дать…
О. А. Кувшинников – губернатор Вологодской области (до 2023 года). Кувшиново – пригород Вологды, славный областной психиатрической больницей; здесь ординаторы А. А. Богданов-Малиновский (в СССР – директор Института крови), О. В. Аптекман дважды помогли А. М. Ремизову избежать ссылки на совсем уж холодные Севера; кудесник русского слова ошеломил губернатора Л. М. Князева «дурацкими» речами о розовых лягушках, впечатлительного чиновника благодарили режиссёры спектакля: историк П. Е. Щёголев, террорист-писатель Б. В. Савинков.
«Вологда. Краеведческий альманах. Выпуск второй». 1997.
* 33 процента голосов получила в Вологодской области «Единая Россия» на выборах в Гос. Думу в декабре 2011; губернатор В. Е. Позгалёв не на шутку обиделся на неверных вологодцев, покинул их ради места депутата;
** 60 процентов (из пришедших к урнам 61 процента избирателей) набрал в области неформальный лидер «Единой России» В. В. Путин в марте 2012 г. (официальные цифры).
Губернатор Вологодской области В. Е. Позгалёв преодолевает«избирательный барьер». Чего ни сотворишь ради рекламы, любому обывателю слабо!Помогает губернатору объегорить избирателей – оказалось, напрасный труд – член Союза писателей России Анатолий Ехалов.
Фото: интернет. 2011 год. (Программа отказалась брать картинку...)
Отставной губернатор Позгалёв в интернете начал безудержно хвалить своего друга Никиту Михалкова, я предложил не грустить, а снова в компании кинщика-антисоветчика отправляться в Африку, охотиться на львов, как про то в своё время шелестели газеты… Позгалёв написал «Слышал звон да не знаешь, где он…», доступ к своей странице забаррикадировал, и моё письмо «Если неправда, прошу извинить!» не успело дойти…
Ладно там сегодняшние выборы – цирк несусветный, но как это поэты и вообще литераторы могут меж собою враждовать, – неслыханное дело!
Так полагал я годков до тридцати пяти, пока верил всякому печатному слову, особенно – в исполнении больших артистов этого ремесла. Поди-ка, так же – в устном жанре – верил Ремизову, Щёголеву, Савинкову дореволюционный вологодский губернатор Князев (в 1912 году губернатор Иркутский, косвенный виновник гремевшего на всю Россию расстрела рабочих золотых приисков у реки Лены...)
Коля Дружининский заведовал бюро пропаганды литературы, заманил меня на собрание писателей, на встречу с редактором Северо-Западного книжного издательства «В. К. Лихановой», как значилось в самом конце книжек.
Помню всплеск недовольства книжками Владимира Аринина. Почему на особо красивой белой бумаге? Почему не спросили мнения членов Союза: Аринин, слабоватый автор, не удостоенный членства в рядах литераторов, созрел ли для такого уважения – книги? Да ещё и без очереди! Валентина Константиновна отбилась легко и назидательно, подобно вышеупомянутым дореволюционным плутам. Книжка детская, потому и бумага получше.
На том бы и кончить дело, но нет на свете человека опрометчивее литератора! Белов выставил ногу пистолетом, вылезая из ряда стульев, пытаясь встать. Лиханова сказала: «Василий Иванович! Издательство считается с вашим мнением. Ваша рецензия на рукопись Аринина – положительная…» Белов молча упал обратно.
«А вы, Александр Александрович! – обратилась к Романову. – Что хотели сказать положительным отзывом об Аринине? – Я хотел поддержать человека, это не значит – сразу и печатать книжку. – Двух положительных мнений от вашей уважаемой организации достаточно для любого издательства, – засмеялась Лиханова. – Мы так и поступили…»
Аринин был враждебен «почвенникам» как грядущий «либерал», но попробуй вникни тогда, в начале 1980-х, в чём собака зарыта...
Пока его разбирали по косточкам, Владимир Иванович стоял на низенькой, в одну ступеньку, сцене. Наконец, воскликнул: «Никогда больше книг писать не стану!» Написал книг ещё десятка два, в его честь учреждена либералами Всероссийская литературная премия, по-русски говоря, конкурс рукописей…
Решил Аринин удалиться и, не замечая дверей, наткнулся на стену… Никто не засмеялся: переход от неприязни к смеху в одну секунду невозможен!
Аполлинария Фёдоровна, мать Коли Дружининского, вечером заслышав, что мы направляемся к Сергею Чухину, качала головой: «запитоша, винопит…»
Со временем началась распря за звание первого поэта Грязовца...
В вологодской гостинице тихонько гулеванила разношёрстная компания, в номер вбежал Чухин, нырнул под одеяло, объявил: за ним гонится Дружининский. Вместо драчуна Дружининского явилась милиция: «Хорошо сидим! Налейте и нам по стаканчику!»
Чухин стерпеть не смог: милиция выпьет вино, которое может выпить он; Сергей в пальто, в сапогах, откинул одеяло…
Координатора постовых милиционеров, старшего участкового, жёлчного майора Чугриева, я знавал, Юрий Александрович жил неподалёку; работяги, с которыми в молодые годики он начинал зарабатывать на жизнь и которых за пьянку теперь «притягивал к Исусу», всю зиму интересовались, нашёл ли Чугриев свою шубу с погонами, на ночь опрометчиво вывешенную на балкон... Я уверял, что от них, от пройдох, впервые слышу столь забавный анекдот, – не верили.
Майору в утешение дали новую квартиру в девятиэтажном доме – этажом повыше второго, но над самой кочегаркой. После работы столяришки отаборились было у забора под окнами – не знали! – самого старшего участкового, товарища майора, он выскочил в домашних тапках, все бутылочки попинал в кусты…
У меня было достаточно времени понять, что нравы и повадки в рабочей среде мало отличаются от богемных или управленческих, – один народ; работяги полощут начальство, писатели – работяг и управленцев, себя не забывают…
А управленцы изобретали способ реставрации капитализма: сразу все, и писателишки, и работяги, станут шёлковыми.
Секрет изготовления атомной бомбы сумели выкрасть, а тут секрет лежал на виду у всех...
Работяги предчувствовали «революцию сверху», понимали, что будет, как всегда, игра в вершки и корешки, в лису и журавля, в зайца и ёжика.
«Ёжик посадил свою тёщу на другом краю поля и говорит зайцу, мол, а ну – на-перегонки! Заяц прискакал, увидал ежиху – заревел. Ума ни на грамм, почесал обратно, там – ёж твой клёш…» – так закидывал насчёт будущего кочегар по прозвищу Гондурас… И начинал притчу натуральную: строил телятник, по только что настеленному полу, проверяя прочность, наперегонки бегал с самим Энгельсом! Имечко такое, человек не шибко заносчивый, тоже плотник, потом инспектор вневедомственной охраны…
Однажды вечером: у чиновников конец рабочего дня, у меня – начало, позвонил – ошибся номером – Дружининский, его нельзя было не узнать. Встречались уже очень редко, меня он стал раздражать, время усахарило и не таких неугомонных...
Я вспомнил прежнее, позвал его в гости.
Идти – два квартала. Коля спросил, нельзя ли прихватить Колю Фокина. Кучерявого Фокина я начинал забывать, отрезал – нельзя.
Вскоре Фокина не стало, хорошие приятели настойчиво говорят: Колю убили. Кто убил – молчок...
И Лёшека Швецова – убили.
Последний раз я видел его в телевизоре: городской «7-й канал» показывал бездомных на дне колодца, у животворящих труб горячей воды, Лёшек махал рукой, радостно кричал: «Всё нормально!»
И Дружининского я начинал забывать, жил в совсем другом мире, тут укорил себя: позови, пригодится!
«Нет ли у тебя девок?» – спросил Колка по телефону, не представляя, где я нахожусь, в каком качестве. «Есть!» – радостно, в тон ему, ответил, рассказал дорогу: всего-то два квартала от газетного дома, откуда и звонил Колка.
На моём кресле у окошечка дремала шестипудовая подружка кладовщицы, пьяненькая красавица, надо было выморщить её на улицу без усилий, пока не явился товарищ майор, и без лишнего шума: кладовщица обещала мне фанеры-десятки, я повадился рисовать на таком материале. Пришли уборщицы, инженеры, совместительницы, следом за ними прихрял Дружининский. Закричал с восторгом: «Целых три девки!» «Хватит тебе одной за глаза, – я покосился на шестипудовую барышню, – забирай и проваливай, неровён час, товарища майора леший вдруг принесёт…»
Они двинулись, я радовался удаче: сбыл и шестипудовую подружку кладовщицы, и Колку.
Как на плакатах рисовали спутник, путешествующий вокруг Земли, так Коля вращался вокруг столь неожиданной попутчицы. Я наблюдал, пока они не свернули за угол, к гостинице «Вологда»…
«Ну, и до чего дошли?» – спросил Колю спустя какое-то время.
«Открываю портфелишко, посудину показываю, шестипудовая твоя взяла мой саквояжик и со всем добром – мне по голове, всё полилось, я был да нет, вверх тормашками – в кусты на площади перед гостиницей, лежу, ладно, в зелени не видать никому…»
Я собрался принять Дружининского в свою компанию, на твёрдую денежную ставочку. Наша маленькая шатия большую навернёт, поэтические выступления не прокормят!
«Не бери! – назидательно сказал младший брат Сашка. – Не бери! Ему бы сейчас заступать на смену, позвонил из Белозерска: выступает... Ладно, я – брат, а кому бы другому позвонил...»
Братья охраняли телерадиомастерскую на улице Добролюбова, квартира Сашки Дружининского была почти рядом...
Газеты «Красный Север» я не выписывал, почти каждый день пасся в редакции: обедал, играл в шашки-шахматы (с Эмильчиком Смирновым, Герольдом Матвеичевым, Мишей Кулаковым, с Чечкиным и Балаевым, оба Сашки; однажды поймал в дебютную ловушку туза шахматного и газетного Клима Файнберга, от реванша отказался).
Те дня четыре пропустил, питался дома картошкой, консервами, теперь-то всё варю сам, нет занятия приятнее и полезнее…
Почта лучше милиции знала, кто чем живёт, положила мне в ящик свежий «Красный Север», чуть поменьше буковок логотипа, – заголовок некролога: «Николай Васильевич Дружининский»...
...В тот жаркий день я брёл под его окнами на улице Гоголя, нёс добычу дорогую – рамы для картин, дышалось у реки тяжеловато, пахло тиной, я заставил себя не сворачивать к Николаю: может, он в деревне, может, у него компания.
Подруга была на работе, Коля был один, телефонов ни у него, ни у меня не водилось…
(Какие телефоны в начале 1990-х!
Все стремились заиметь домашний телефон; мой сосед повесился, прогорев на этом бизнесе, и узнал я о том торжестве начала новой эры тоже из случайно взятой в руки газеты...)
Выглянуть в окно не догадался Коля или не мог уже подняться...
Александр Алексичев.
"Между выгодой и смыслом человек нынче распят"
Вологда, "Арника", 2018.
Отрывки из книги