«Бездетную девушку травили «матёрые» мамочки с колясками. А потом случилось такое, что они пожалели
Екатерина Сергеевна Вознесенская сидела на чугунной скамейке в тени развесистого дуба, наблюдая, как порывистый ветер поднимает с газона сухие лепестки отцветающих пионов. Стояла последняя неделя мая, и Прибрежный город утопал в изумрудной листве, в сладковато-медовом аромате жёлтой акации и в том пронзительном, тревожащем душу свете, который приходит лишь на стыке весны и лета. Она приходила сюда почти ежедневно — не потому, что питала особую любовь к этому парку имени Лесников, а потому, что в её трёхкомнатной квартире на улице Мечтателей царила такая гулкая, давящая тишина, что стены начинали шептать. Тишина эта была плотной, словно застывший кисель, и каждый звук — шаги, скрип половиц, звон ложечки о край чашки — казался в ней чем-то неестественным, почти кощунственным.
Ей исполнилось тридцать восемь. Она обладала той спокойной, чуть увядающей красотой, которая приходит к женщинам, познавшим глубину потерь и выработавшим в себе иммунитет к открытому проявлению боли. Волнистые русые волосы, собранные в небрежный пучок на затылке, большие серо-зелёные глаза с едва заметной сеткой морщинок в уголках, тонкие, всегда чуть поджатые губы — в ней было что-то от старинных портретов, где женщины смотрят на зрителя с той особой, выстраданной мудростью, которая не продаётся за деньги и не даётся по наследству. Престижная должность заместителя главного врача в городской поликлинике, просторная квартира с видом на набережную, муж, который носил её на руках первые три года брака, — всё это у неё имелось. Не хватало лишь одного. Того, что заставляло её внутренности скручиваться в тугой, болезненный узел всякий раз, когда она видела в парке молодых матерей с колясками.
Детей у них с Дмитрием Платоновичем не получилось. Десять лет бесплодных попыток, шесть протоколов экстракорпорального оплодотворения, три замершие беременности на малых сроках, вереница бессонных ночей в ванной с включённой водой, чтобы муж не слышал рыданий, и бесконечные, как зубная боль, вопросы от родственников на каждом семейном застолье: «Ну когда же? Биологические часы не резиновые!» Екатерина перестала посещать дни рождения племянников и свадьбы двоюродных сестёр, потому что там все обязательно приходили с карапузами, и кто-нибудь непременно замечал: «А ты всё работаешь? Детки-то не в радость?» Она овладела искусством ледяной вежливой улыбки и перевода разговора на погоду, на курс доллара, на новости политики. Но внутри неё каждое такое замечание оставляло кровоточащую рану, которую нельзя было заклеить никаким пластырем.
В этот майский вторник в парке было особенно оживлённо. Воспитанники детского сада «Ромашка» гуськом тянулись к каруселям, молодые люди с айфонами в руках бежали кросс по асфальтированным дорожкам, старушки на лавочках у фонтана перебирали косточки всем подряд, подростки на самокатах выделывали опасные пируэты. Екатерина выбрала дальнюю скамейку под старым дубом — то самое место, куда почти никто не заглядывал, потому что отсюда не было видно лебедей в пруду, зато открывался вид на запущенный угол парка с покосившейся беседкой. Она извлекла из кожаной сумки роман Маркеса «Сто лет одиночества», открыла на зачитанной до дыр странице, но взгляд её заскользил между строчек, устремляясь к клумбе, где одинокий садовник в застиранном комбинезоне высаживал рассаду цинерарии. Екатерина думала о том, что цинерария — цветок прихотливый, капризный, требующий особого ухода. Может, она сама — тот самый садовник? Высаживает в себе надежды, которые не желают приживаться на чужеродной почве.
Она не сразу обратила внимание на то, что на круглой скамейке, опоясывающей старый фонтан с облупившимися амурчиками, расположились три женщины. Каждая — с прогулочной коляской. Первая, в розовом бархатном спортивном костюме, толкала перед собой двойную модель «Bugaboo Donkey» с двумя младенцами, закутанными в кружевные конверты пастельных тонов. Вторая, брюнетка с коротким каре и чёлкой-шторкой, держалась за ручку коляски-трости, в которой лежал пухлощёкий карапуз с пустышкой во рту. Третья, обладательница длинных наращённых ресниц и идеального маникюра, качала люльку на пружинящих амортизаторах, поверх которой была накинута кружевная накидка ручной работы. Все три выглядели на один возраст — около тридцати пяти, были ухожены, подтянуты и откровенно скучали. Они попивали кофе из картонных стаканчиков с логотипом сетевой кофейни, оживлённо жестикулировали, поправляли одеяльца, щипали младенцев за щёчки и периодически заливались смехом, похожим на звон стеклянных бокалов на банкете.
Екатерина не собиралась подслушивать. Она демонстративно уткнулась в роман, даже шевелила губами, имитируя вдумчивое чтение, но юго-восточный ветер, дувший с залива аккурат в сторону старого дуба, донёс до её слуха обрывки фраз. И от первой же фразы она окаменела.
— …говорю ей: «Дорогая, после тридцати пяти — это лотерея с отрицательными шансами». А она мне: «Я в бога верю». Представляете? В бога, который, между прочим, никому ничего не должен!
— Ой, брось, Вероника. У меня соседка до сорока двух прыгала, всех врачей в городе оббегала, потом на суррогатное материнство решилась. Деньжищ отвалила — как в унитаз смыла. Ребёнка забрали органы опеки, она там что-то с документами напутала. Теперь одна с котами в хрущёвке.
— А вон та, смотрите, — сказала брюнетка с чёлкой-шторкой, кивнув в сторону Екатерины, — эта что, тоже из наших? Каждый день здесь торчит. Книжку почитает и уходит. Ни мужа, ни детей. Собачки нет, коляски нет. Мне её почти жалко, если честно.
— Жалко? — переспросила обладательница двойной коляски, поправив съехавший с плеча бретель топа. — А чего её жалеть? Сама выбрала карьеру вместо семьи. Теперь пусть пожинает. Я таких за версту вижу — вся из себя деловая, в глазах тоска по чужому счастью, а сделать ничего не может. Часики-то, они неумолимые.
— А вдруг она не по своей воле? — робко предположила третья, с накидкой ручной работы. — Может, у неё проблемы.
— Все проблемы от головы, Лариса, — отрезала Вероника с двойней. — Если бы очень хотела — давно бы родила. И усыновить могла, не хочет — значит, не надо. Хайп ловит на чужом горе.
Екатерина почувствовала, как ладони стали мокрыми, а книга начала мелко дрожать в руках. Она не была уверена до последнего, что речь идёт именно о ней — мало ли одиноких женщин с книгами в парке, — но когда Вероника повысила голос, явно рассчитывая на то, что её услышит нужная аудитория, и сказала отчётливо, как на лекции: «Да вот же она, под дубом. Сидит, делает вид, что читает, а сама, небось, подсчитывает чужих младенцев. У них, у бездетных, это профессиональное», — сомнений не осталось.
Екатерина медленно подняла взгляд от книги. Она встретилась глазами с Вероникой. И увидела там не просто превосходство — она увидела торжествующий, сытый, самодовольный взгляд человека, который считает себя победителем в негласной гонке под названием «Жизнь удалась». Две другие женщины отвели взгляды, но их плечи беззвучно тряслись от подавленного хихиканья.
Екатерина закрыла книгу. Очень спокойно, очень аккуратно положила её в сумку. Встала со скамейки. Она не помнила, как прошла мимо фонтана — ноги несли её сами, словно задав программу автопилота. Мимо старушек, которые замолкли, глядя ей вслед. Мимо продавца сахарной ваты с разноцветными облаками на палочке. Мимо голубей, которые шарахнулись из стороны в сторону. В ушах стоял ватный, давящий звон, а перед глазами стояло лицо Вероники с этой проклятой усмешкой и обрывки фраз: «бездетная», «тоска по чужому счастью», «часики тикают».
Дома, на улице Мечтателей, квартира встретила её всё той же зловещей тишиной. Екатерина скинула балетки в прихожей, прошла в ванную комнату, закрыла за собой дверь с глухим щелчком, опустила крышку унитаза и села. Села и долго смотрела на свой силуэт в полированной поверхности смесителя — искажённый, размытый, почти неузнаваемый. Потом она включила душ, натянула резиновую шапочку, встала под тугие струи горячей воды и стояла так, пока пар не затянул зеркало молочной пеленой. Слёз не было — они закончились ещё после второй замершей беременности, когда Дмитрий в приёмной клиники репродукции сжимал её руку и шептал: «Всё будет, Катюша. Главное, что ты жива». Была только пустота. Пустота такая огромная, что в ней могло поместиться целое кладбище нерождённых детей, надежд и невысказанных «почему я».
Квартира на улице Мечтателей — ирония судьбы, конечно, — состояла из трёх комнат. Одна из них, самая светлая, с окном на юго-восток, была отдана под детскую. Екатерина оборудовала её четыре года назад, после первого положительного теста. Тогда всё казалось решённым. Она выбрала обои с мишками и воздушными шарами, заказала кроватку из натурального бука, купила подвесную карусель с плюшевыми пчёлами, два пакета ползунков, три пары распашонок и смеситель в подарок — «для будущего папы». Потом на тринадцатой неделе сердце эмбриона остановилось. Екатерина не разрешала Дмитрию разбирать детскую — оставила всё как есть. Зачем — она не могла объяснить даже себе. То ли для того, чтобы наказывать себя каждый раз, проходя мимо полуоткрытой двери. То ли для того, чтобы помнить: мечты имеют свойство сбываться, но иногда они сбываются в той реальности, где ты просто очень веришь и готовишься.
Дмитрий вернулся с работы в половине одиннадцатого — стоматолог-хирург, он допоздна принимал пациентов. Уставшие глаза, седые пряди на висках, хотя ему только сорок три, пахнет хлоргексидином и чем-то мятным. Он вешал куртку на плечики, когда Екатерина вышла из ванной в халате, с влажными волосами и красным, распаренным лицом.
— Ты плакала? — спросил он, вглядываясь в её черты.
— Душ был, — коротко ответила она. — Горячий.
— Катя, я тебя знаю уже пятнадцать лет. Ты плакала. Что случилось? Опять её мать звонила?
— Не звонила. Всё нормально. Просто устала.
Она не стала рассказывать. Зачем причинять мужу дополнительную боль? Он и так изводил себя чувством вины, хотя врачи давно определили, что причина бесплодия — не в нём, а в ней. Трубный фактор, тонкий эндометрий, иммунологическая несовместимость — набор медицинских терминов, за каждым из которых стоит год лечения, десятки уколов, сотни таблеток и бесконечная надежда, которую препарируют в пробирке. Дмитрий никогда не упрекал, не перекладывал вину, не намекал на суррогатное материнство и донорство. Он просто обнимал её и говорил: «У нас есть мы. А всё остальное — опция». Она знала, что он искренен. И от этой искренности становилось только хуже, потому что она не могла дать ему того, что он, быть может, хотел больше всего на свете. И никогда не просил.
В ту ночь Екатерина не спала. Ворочалась с боку на бок, выскользнула из-под одеяла в два часа ночи, пересекла коридор и остановилась у приоткрытой двери детской. Фонари с улицы отбрасывали на стены длинные жёлтые полосы, в которых мишки с воздушными шарами оживали и начинали свой беззвучный танец. Она прислонилась лбом к дверному косяку и простояла так около часа.
Она думала о тех трёх женщинах. Об их смехе, об их колясках, об их сытой уверенности. И вдруг её осенило совершенно неожиданной мысль: а счастливы ли они на самом деле? Действительно ли вынашивание детей и рождение сделали их лучше, глубже, душевнее? Или они просто получили то, что считали обязательным атрибутом полного счастья, и теперь меряют этим других, как школьники меряют друг друга линейкой с отломанным сантиметром?
На следующий день Екатерина снова пришла в парк имени Лесников. Не потому, что хотела встретиться с теми женщинами — на самом деле она надеялась, что их не будет. Просто она не желала, чтобы чей-то злой язык выгнал её с единственной территории, где ей дышалось не так тяжело, как в четырёх стенах. Она села на свою любимую скамейку под дубом, открыла книгу и заставила себя читать вполглаза, оставляя периферическое зрение для контроля над фонтаном.
Их не было. Часа два в парке сменяли друг друга другие мамы с другими младенцами — безымянные и безликие, они не вызывали в Екатерине той острой, судорожной боли, потому что не произнесли тех слов. Она почти оттаяла, почти расслабилась, почти вчиталась в роман, когда пронзительный детский плач разорвал мерное гудение парка.
Екатерина подняла голову. У фонтана, на той самой круглой скамейке, стояла коляска-двойка, рядом с ней металась фигура в розовом спортивном костюме. Это была Вероника. Одна из двойняшек кричала на такой высокой ноте, что, казалось, сейчас лопнут стёкла в административном здании парка. Губы младенца посинели, личико превратилось в красную маску с несколькими морщинками-складками на лбу, кулачки были судорожно сжаты, ножки дёргались в несинхронном ритме. Вероника пыталась укачать ребёнка, но у неё ничего не получалось — крик только усиливался. Две её подруги исчезли — то ли ушли в туалет, то ли отправились за мороженым, то ли просто сбежали, оставив её одну с двумя орущими существами.
Екатерина смотрела и чувствовала, как внутри неё сталкиваются два совершенно противоположных импульса. Первый, животный, мстительный: «Так тебе и надо, дрянь. Ты надо мной смеялась, теперь твой ребёнок смеётся над тобой». Второй, глубокий, почти материнский: «Ребёнку больно. Помоги. Ты можешь. В тебе есть то, чего у неё нет — спокойствие и тишина».
Второй импульс оказался сильнее.
Екатерина отложила книгу, поднялась и решительным шагом направилась к фонтану. Она не знала, что будет делать, не знала, какие слова скажет. Она просто шла, и с каждым шагом её сердце билось всё отчетливее, отмеряя какой-то важный переход.
— Давайте я попробую, — сказала она, подходя вплотную.
Вероника подняла на неё глаза. Изумление, растерянность, стыд, облегчение — вся палитра чувств пронеслась по её лицу за какие-то две секунды. Исчезло всякое превосходство. Исчезла снисходительная улыбка. Перед Екатериной стояла обычная женщина, с припухшими от недосыпа веками, с выбившимися из причёски прядями, с растерянным, как у побитой собаки, взглядом.
— Вы… это… простите, — выдавила Вероника. — Вы та самая. С дубом. Я вчера…
— Не важно, — перебила Екатерина спокойным, ровным голосом. — Что с ребёнком?
— Не знаю! Я покормила, перепеленала, соску дала — орут оба! А вторая сейчас проснётся, и будет двойной оркестр! Муж в командировке, няня заболела, родители живут в другом городе, я одна! Я не справляюсь, вы понимаете? Я вообще ни с чем не справляюсь!
Вероника всхлипнула, и Екатерина вдруг заметила, что под глазами у неё тёмные кручи, которых не скрывал тональный крем.
— Покажите мне вашу дочку, — сказала Екатерина.
Она наклонилась над коляской. Девочка — Екатерина почему-то сразу поняла, что это девочка, — была красной, потной, судорожно выгибалась дугой и заходилась таким криком, будто её кто-то резал. Екатерина осторожно, но твёрдо протянула руки, взяла ребёнка из коляски, прижала к себе — живот к животу, лицом к плечу. И начала раскачиваться. Не быстро, не нервно, а плавно, как морские волны в штиль. И тихо запела.
Это была старая колыбельная, которую когда-то пела Екатерине её покойная бабушка, уроженка села Подгорного. Никто в семье не помнил слов до конца — передавался мотив, ритм, атмосфера. Екатерина мурлыкала что-то бессвязное, вроде «а-а-а, баю-бай, спи, моя радость, засыпай», но главным было не содержание, а частота, тембр, теплота дыхания. Девочка продолжала кричать ещё с минуту, потом крик перешёл во всхлипы, всхлипы в хныканье, хныканье в глубокое, вздрагивающее дыхание. Ещё через минуту ребёнок затих и уткнулся носом в ключицу Екатерины.
Вероника смотрела на это с разинутым ртом.
— Как? — прошептала она. — Я два часа с ней мучилась, вы — за две минуты. Вы волшебница, да?
— Я врач, — сухо ответила Екатерина. — Заместитель главного врача по амбулаторно-поликлинической работе. Я, знаете ли, за свою карьеру общий язык находила и с куда более сложными пациентами, чем младенец с коликами.
— Колики? Вы думаете, это колики?
— У неё живот твёрдый, ножки поджаты, крик высокочастотный, не реагирует на внешние раздражители — классическая картина младенческих кишечных колик. И вы, скорее всего, передали ей свою тревогу. Она чувствует ваш страх, он усиливает её боль. А я чужая, от меня не пахнет паникой.
Екатерина осторожно переложила заснувшую девочку обратно в коляску, заботливо укрыла фланелевым одеяльцем. Второй младенец, мальчик, уже начинал хныкать — очевидно, почувствовал, что двойняшка больше не заполняет пространство своим ором. Екатерина вопросительно посмотрела на Веронику.
— Можно взять? — спросила она.
Вероника кивнула, прикусив нижнюю губу. Екатерина так же бережно, так же спокойно взяла на руки мальчика. Тот, словно поняв, что сопротивляться бесполезно, всхлипнул пару раз, поёрзал, нашёл удобное положение на груди Екатерины и замер. Через три минуты он тоже спал.
Вероника села на скамейку, закрыла лицо руками и разрыдалась. Беззвучно, по-настоящему, из глубины, — так плачут люди, которым едва не отрубили руку, а потом сказали, что руку можно пришить.
Екатерина села рядом. Молча. Не обнимала, не утешала — осознанно давала пространство для выхода того напряжения, которое копилось неделями, а то и месяцами.
— Вы меня ненавидите, да? — сквозь слёзы выдавила Вероника. — За вчерашнее. За «бездетную», за «часики». Я знаю, вы слышали. Вы всё слышали.
— Слышала, — спокойно сказала Екатерина. — И что с того?
— Я дура! Я последняя дура, вот кто! — Вероника промокнула глаза тыльной стороной ладони, размазывая остатки вчерашней туши по щекам. — У меня есть всё — муж, двойня, квартира в центре, дача, машина. А счастья нет. Вы понимаете? Нет его! Я устала так, что иногда хочется лечь на рельсы. Муж вечно на работе, я одна с двумя, материнство оказалось не розовым раем, а адом без перерыва, я не высыпаюсь уже четырнадцать месяцев, я забыла, когда красила волосы в салоне, я забыла, какая я без кругов под глазами! А вы вчера сидели такая спокойная, красивая, ухоженная, с книжкой, одна, без никчёмной коляски, без детского крика, и я… я вам позавидовала. Да! Завидовала! Чёрной завистью! Что вы можете прийти в парк просто почитать, а я не могу — я должна следить, чтобы этот не выпал, тот не подавился, третья не обкакалась! Вы думаете, я счастлива? А вот хрен там!
Екатерина долго молчала. Ветер поднимал с земли сухие лепестки пионов, закручивал их в маленькие смерчи и бросал в фонтан, где они намокали и тонули.
— Чему вы завидуете? — наконец спросила она. — Тому, что у меня нет детей? Тому, что я десять лет лечусь от бесплодия? Тому, что у меня три замершие беременности и квартира, где одна комната стоит пустой с детскими обоями? Тому, что я каждый день прихожу в этот парк, потому что дома тишина сводит меня с ума, и в этой тишине я слышу, как тикают те самые часики, про которые вы вчера говорили?
Вероника замерла.
— Что? — переспросила она. — Замершие беременности? Вы… вы хотите детей?
— Хотела, — поправила Екатерина. — Настоящее время — хочу. Прошедшее — хотела. Разницы никакой. Десять лет, шесть ЭКО, все мыслимые и немыслимые протоколы. Итог — детская комната с обоями, которые выцвели на солнце, и куча некупленной одежды, потому что я перестала верить, что она когда-нибудь понадобится.
Вероника смотрела на неё расширенными глазами. Потом медленно, очень медленно сползла со скамейки на землю, села прямо на гравийную дорожку, обхватила колени руками и завыла.
— Господи, что я наделала! Что я наделала! Я смеялась над женщиной, которая потеряла троих детей! Я называла её бездетной карьеристкой! Я…
— Перестаньте, — твердо сказала Екатерина. — Вы не знали. Никто не знает. Не надо себя казнить. Лучше расскажите, как зовут ваших детей и почему вы воспитываете их одна.
Вероника подняла заплаканное лицо.
— Зовут? Сонечка и Серёжа. А одна я потому что… потому что муж работает на двух работах, чтобы оплачивать эту двойню. Ипотека, коляска, две кроватки, два горшка, два садика в будущем — всё в двойном размере. Он дома появляется раз в три дня. Мы с ним — соседи по квартире, а не супруги. Я его почти не вижу. Он меня — тоже. Любим ли мы друг друга? Не знаю. Наверное, больше нет. Осталась привычка и общая финансовая ответственность.
Екатерина подумала о Дмитрии, который каждое утро целовал её в темечко и уходил на работу, оставляя на кухонном столе записку с сердечком. О том, что они всё ещё разговаривают по ночам, держась за руки под одеялом. О том, что бесплодие не убило их любовь, а сделало её более тихой и глубокой, как подземное озеро.
— Вы знаете, — сказала Екатерина, глядя на спящих младенцев, — а ведь я тоже вам завидовала. Каждый раз, когда видела вас с колясками, у меня внутри переворачивалось всё. Я думала: вот они, настоящие женщины, настоящие матери, у них есть то, чего у меня никогда не будет. И я ненавидела вас за это. Тихо, молча, по ночам. А теперь я сижу и понимаю: мы обе дуры. Вы завидуете моей свободе, я вашим детям. Но ни у одной из нас нет того, что мы видим в другой.
Вероника вдруг рассмеялась — нервно, истерически, со слезами, которые всё ещё текли по щекам.
— Вы знаете, что это называется? Экзистенциальная ловушка. Всегда хотеть того, чего у тебя нет, и никогда не радоваться тому, что есть. Мой психотерапевт мне это полгода вдалбливает, а до меня только сейчас дошло. Когда чужая женщина, над которой я посмеялась, объяснила это на пальцах у фонтана.
— У вас есть психотерапевт? — удивилась Екатерина, хотя сама не знала, чему удивляться: в их городе психотерапия уже давно перестала быть чем-то постыдным.
— Есть. И он говорит, что мне нужна помощь по хозяйству, чтобы я высыпалась. А я гордая, не хочу нанимать няню. А теперь вот сижу и понимаю: наняла бы няню три месяца назад — может, и до вчерашнего позора не дошло бы.
Они замолчали. В парке тем временем жизнь шла своим чередом: дети бегали по дорожкам, голуби клевали крошки под скамейками, старушки на лавочках перемывали косточки уже кому-то другому.
— Меня Вероника зовут, — сказала женщина в розовом, всё ещё сидя на гравии. Трусы протёртыми джинсами, наверное, было неудобно, но она не замечала.
— Екатерина.
— Екатерина, я не знаю, как загладить вчерашнее. Я не знаю, есть ли на свете слова, которыми можно извиниться за такое. Но если вы… если вы не откажетесь, может быть… может быть, вы будете приходить к нам? Нянчиться? Я буду платить, как няне. Официально, с договором. Вам, кажется, это нужно. Не в деньгах дело, а в… я не знаю, как сказать. В душе? Вы как будто рождены держать детей на руках. У вас это получается лучше, чем у меня. А я за это время смогу, может быть, выспаться. Или накраситься. Или просто выпить кофе в тишине, пока кофе горячий. Смешно звучит, да?
Екатерина задумалась. Ветер шевелил её волосы, выбившиеся из пучка, приносил запах жёлтой акации и нагретой пыли. Она посмотрела на спящих Сонечку и Серёжу, на их безмятежные лица, на кулачки, которые разжались во сне. В груди разливалось тепло — не то материнское, не то медицинское, не то просто человеческое, которое иногда называют словом «милосердие».
— А знаете, Вероника, — сказала она тихо, — не так уж это и смешно. Это, наверное, единственное, что за последний год не кажется мне смешным.
Они обменялись телефонами. Вероника, шатаясь, поднялась с гравия, отряхнула джинсы. Екатерина помогла ей переложить детей поудобнее в коляске. Расстались они уже в сумерках, когда парк начал зажигать редкие фонари, отбрасывающие длинные, тяжёлые тени на мокрый после вечерней поливки асфальт.
Часть вторая, в которой случаются перемены
Прошёл июнь. За ним — июль. В Прибрежном городе стояла такая жара, что воздух над асфальтом плавился и дрожал, как студень. Вероника и Екатерина виделись три-четыре раза в неделю. Екатерина приходила в большую квартиру на проспекте Корабелов — просторную, светлую, заваленную игрушками, бутылочками, стерилизаторами и прочими атрибутами двойни — и выполняла функции няни с таким энтузиазмом, что Вероника, наблюдая за этим со стороны, иногда чувствовала себя ужасной матерью.
— Ты их не просто нянчишь, — говорила Вероника, когда Екатерина кормила Сонечку и Серёжу одновременно, держа две бутылочки в обеих руках и при этом умудряясь читать вслух сказку. — Ты их воспитываешь. Ты их любишь. По-настоящему, не за зарплату.
— А я и не за зарплату, — отвечала Екатерина. — Ты платишь мне символическую сумму, которой даже на такси не хватит от моего дома до твоего. Я прихожу потому, что… потому что, когда они рядом, я забываю про тишину в своей квартире.
Вероника в это время спала. Или ходила в спортзал. Или просто сидела на кухне с чашкой кофе и смотрела в окно на залив, ни о чём не думая. Впервые за полтора года её нервная система начала восстанавливаться. Перестала дёргаться левая бровь. Прекратилась бессонница. Она даже записалась на массаж и сменила причёску — не ради мужа, который всё равно был вечно на работе, а ради себя.
— Знаешь, — сказала она однажды вечером, когда дети уже спали, а они с Екатериной пили зелёный чай с жасмином на балконе, — а ведь тех двух подруг, Ларису и Оксану, я больше не вижу.
— Почему?
— А потому что дружба наша была фейковая. Мы собирались только тогда, когда все трое были невыспавшиеся и злые. Жаловались на жизнь, сплетничали про других, создавали видимость сообщества «успешных мам». А по-настоящему нам было неинтересно друг с другом. Потом Лариса как-то обмолвилась, что у неё муж изменяет, а я не смогла посочувствовать — у меня своих проблем полный вагон. И всё, рассыпалось. А ты пришла как чужой человек, над которым я посмеялась, и стала важнее всех этих подруг вместе взятых.
Екатерина отхлебнула чай. Чай был горьковатым, с нотками фруктов.
— Я, знаешь, тоже думала об этом, — сказала она. — У меня никогда не было подруг. Совсем. В школе я была «ботанкой», которую травили. В университете — тихоней, которая училась лучше всех, но гулять не ходила. На работе — начальницей, которую побаиваются. А когда начались проблемы с беременностью, я и вовсе от всех закрылась. Потому что каждой подруге, которая рожала, я завидовала так, что внутри всё перегорало. И я боялась, что они это увидят. Или что я им что-нибудь плохое скажу. Из зависти.
— А сейчас? — Вероника прищурилась.
— А сейчас я держу на руках двойняшек, которые меня называют «Тята Катя», потому что Сонечка ещё не выговаривает «тётя». И мне плевать на зависть.
Вероника рассмеялась. Екатерина улыбнулась. Впервые за долгое время улыбнулась искренне, до конца, без надлома.
Часть третья, в которой происходит главное
В конце августа, в субботний полдень, Екатерина, как обычно, ехала на проспект Корабелов. В метро было душно, пахло потом и железом, кто-то играл на гитаре в переходе — «Ой, цветёт калина». Она вышла на station «Морская», прошла мимо торгового центра, где на витрине красовалась свадебная коллекция платьев, и уже поворачивала во дворы, когда заметила Веронику. И остолбенела.
Вероника стояла посреди тротуара с двумя колясками и каким-то пакетом в зубах — буквально в зубах, потому что обе руки были заняты. Лицо её было красным, мокрым от пота и слёз. Она явно куда-то бежала и застряла у высокого бордюра, через который нельзя было переехать колясками.
— Катя! Слава богу! — закричала Вероника, выплёвывая пакет. — У нас ЧП! Срочно!
— Что случилось? — Екатерина моментально перешла в профессиональный режим: пульс участился, дыхание углубилось, мозг начал сканировать симптомы.
— Я только что от педиатра! Сонечка и Серёжа — у них аллергия на смесь! Им нужно срочно менять питание, а у меня нет с собой ни рецепта, ни карточки, ни денег, потому что я забыла кошелёк дома! А аптека через три квартала, и я не знаю, как туда доехать с двумя колясками! Там лестница! Я…
— Стоп, — сказала Екатерина, поднимая руку. — Спокойно. Что назначил врач?
— Гипоаллергенную смесь на козьем молоке, марка «Козочка». Или «Козлик», я не запомнила! И пробиотики для нормализации микрофлоры, и…
— Притормози. Давай так: ты остаёшься здесь с детьми, я бегу в аптеку. Где она?
Вероника показала рукой. Екатерина уже рванула в указанном направлении, когда Вероника крикнула вдогонку:
— Деньги! У меня нет денег, я сказала!
— У меня есть! — Екатерина не оборачиваясь махнула рукой и скрылась за углом.
Аптека оказалась с другой стороны квартала, на первом этаже девятиэтажки. Екатерина влетела внутрь, всем своим видом излучая неотложность. Провизор, молодая девушка с чёлкой-лесенкой, равнодушно полировала ногти за стеклянной перегородкой.
— Мне нужна гипоаллергенная смесь на козьем молоке, — отрывисто сказала Екатерина. — Быстро.
— А вы по какому рецепту? Без рецепта такие смеси не отпускаются.
— Как это не отпускаются? Ребёнку врач назначил, это жизненно важно!
— Закон, — пожала плечами провизор. — Без рецепта ни-ни.
Екатерина сделала глубокий вдох. Ещё один. Она работала в поликлинике, она знала все эти бюрократические уловки наизусть. И знала, что есть способы.
— Зинаида Павловна здесь работает? — спросила она, назвав имя заведующей, с которой когда-то училась на курсах повышения квалификации.
Провизор подозрительно покосилась на неё.
— А ты кто?
— Я Екатерина Сергеевна Вознесенская, заместитель главного врача городской поликлиники. Зинаида Павловна мой друг. Можем позвонить ей прямо сейчас, но вы потеряете время. Либо вы даёте мне смесь под мою личную ответственность, либо завтра у вас будет проверка Росздравнадзора. Шучу, конечно. Но смесь дайте, пожалуйста.
Провизор замялась, потом сдалась. Выписала чек, пробила смесь, отсчитала пробиотики. Екатерина заплатила — вышло около восьми тысяч, сумма для неё не критическая, но заметная — и выскочила обратно на улицу.
У фонтана, куда Вероника добралась-таки с колясками, было шумно. Сонечка опять кричала — красная, взмокшая, с поджатыми ножками. Серёжа молча пускал слюни и апатично глядел в небо. Вероника, стоя на коленях перед колясками, пыталась одновременно утешить дочь и вытащить из кармана какую-то бумажку.
— Есть! — крикнула Екатерина, размахивая пакетом. — Есть смесь! Сейчас приготовим.
— Катя, — бледная, как смерть, Вероника подняла на неё глаза, — тут ещё такое дело. Я, пока ты бегала, позвонила мужу. Он сказал, что уже полгода не переводил деньги на карточку для детей, потому что… потому что у него другая семья.
Екатерина замерла с пакетом в руках.
— Что?
— У него есть любовница, с которой они вместе уже два года. И у них родился ребёнок, мальчик. Он мне сказал: «Вероника, я больше не могу. Я хочу развод. Забирай квартиру, забирай детей, я буду платить алименты, но жить с тобой я больше не буду». Я сейчас разговаривала с ним из автомата у аптеки. Он повесил трубку.
Фонтан журчал как ни в чём не бывало. Воробьи купались в луже у подножия амурчиков. Сонечка надрывалась в коляске с новой силой.
Екатерина опустилась на корточки перед Вероникой. Взяла её за плечи.
— Слушай меня, — сказала она твёрдо, чеканно, как диктуют диагноз в тяжёлом случае. — Сейчас мы делаем смесь, кормим детей, укладываем спать. Потом я вызываю такси, мы едем ко мне. У меня есть диван в гостиной и раскладушка в кабинете. Ты остаёшься у меня на неделю, пока не решишь вопрос с жильём. Не смей оставаться одна в тот момент, когда у тебя разваливается мир. Поняла?
Вероника посмотрела на неё глазами, полными слёз.
— Но дети… двойня… они будут тебе мешать. Твоя квартира такая тихая, такая твоя, а тут два орущих младенца.
— Моя квартира, — медленно сказала Екатерина, — это просто квадратные метры. А там, где есть Сонечка и Серёжа, там жизнь. Я хочу, чтобы моя квартира стала жилой. Пожалуйста.
Вероника разрыдалась в голос. Екатерина обняла её, не обращая внимания на прохожих, которые оборачивались и шептались. Потом встала, деловито достала из пакета смесь, попросила у прохожей с термосом кипятку (та, старая бабка, дала без вопросов, потому что «вижу, внученьки, беда у вас»), приготовила две бутылочки, накормила Сонечку и Серёжу. Дети, получив непривычный вкус, сначала кривились, но голод взял своё, и они выпили смесь до дна.
Такси они заказали через приложение. Екатерина пихнула в багажник обе коляски, Вероника села с детьми на заднее сиденье. Поехали на улицу Мечтателей.
Дома Екатерина первым делом открыла дверь в детскую. Комнату с мишками и воздушными шарами, которая четыре года стояла нетронутой.
— Кладите детей сюда, — сказала она. — Кроватка в perfect состоянии, матрас гипоаллергенный, пеленальный столик там, в углу.
Вероника замерла на пороге, увидев выцветшие обои, игрушки в заводской упаковке на полках, пыльный подвесной мобиль с пчёлами.
— Ты… вы… вы готовились, — прошептала она.
— Готовилась, — ответила Екатерина. — Пять лет назад. Но дети за это время не появились. А кроватка осталась. Теперь она пригодится.
Они перепеленали Сонечку и Серёжу, уложили их в кроватку — малыши цеплялись друг за друга ручками, как котята, и вскоре засопели одинаково, в унисон. Вероника стояла и смотрела на них, потом перевела взгляд на Екатерину.
— Знаешь, — сказала она тихо, — я ведь всю жизнь считала себя матерью. А сейчас я вдруг поняла, что настоящая мать — это та, кто готова бросить свои дела, заплатить свои деньги, открыть свой дом и даже не спросить: «А что я с этого буду иметь?» Это про тебя. Ты стала им матерью ещё до того, как они проснулись в твоей кроватке.
Екатерина почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она не заплакала — она разучилась плакать по заказу. Но внутри что-то сдвинулось, развернулось, заняло другое место. Словно давно запертая дверь в подвал отворилась, и оттуда хлынул свет, хотя по всем законам физики света в подвалах не бывает.
Часть четвёртая, финальная, в которой раскрываются карты
Прошёл год. Вероника развелась с мужом, получила квартиру, алименты — смешные по нынешним временам, но на еду детям хватало — и сама вышла на работу. Она оказалась талантливым дизайнером интерьеров, о чём даже не подозревала, потому что предыдущие пятнадцать лет занималась тем, что «надо» — вышла замуж, родила, сидела с детьми. Теперь, когда Сонечка и Серёжа ходили в ясельную группу, а три вечера в неделю оставались с няней, Вероника вдруг поняла: жизнь не кончается в тридцать семь. Она только начинается.
Екатерина каждый день забирала Сонечку и Серёжу из яслей. Они называли её «Катямама» — одним словом, потому что для них она была и Катей, и мамой одновременно. Дмитрий, муж Екатерины, сначала настороженно отнёсся к тому, что в их доме поселились чужие малыши, но уже через месяц сам играл с ними в прятки и покупал им мороженое тайком от обеих женщин.
— Знаешь, — сказал он однажды вечером, когда Вероника ушла забирать детей домой, а они с Екатериной остались на кухне пить чай, — а ведь мы могли бы взять их насовсем.
— Кого? — не поняла Екатерина.
— Детей. Сонечку и Серёжу. Вероника одна не справляется, а у нас есть любовь, время, деньги. Мы могли бы стать приёмной семьёй. Или даже опекунами, если Вероника согласится.
Екатерина отставила чашку. Чайная ложка звякнула о блюдце.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я видел, как ты с ними. Они тебя боготворят. Они практически уже твои дети по духу, осталось только по бумажке.
Екатерина закрыла лицо руками. Дмитрий испугался — вдруг она плачет? — но когда она убрала ладони, на лице её была улыбка. Такая широкая, детская, почти счастливая улыбка, которой он не видел, кажется, никогда.
— Я люблю тебя, — сказала она. — Ты знаешь это.
— Знаю, — он поцеловал её в лоб.
На следующий день Екатерина пришла к Веронике с этим разговором. Вероника долго молчала, крутила в руках чашку с недопитым кофе, смотрела в окно на залив, где на волнах качались чайки.
— Знаешь, — сказала она наконец, — я подумала. А почему бы и нет? Я всё равно не справляюсь одна, мне нужна помощь, а вы — лучшие люди, которых я встретила в жизни. Только… дети не переезжают от меня полностью, договорились? Они живут у меня, а у вас — как у вторых родителей. Выходные, каникулы, праздники. Со временем, может быть, они сами выберут, где им хочется быть больше.
— Это разумно, — кивнула Екатерина.
Они оформили договор о приёмной семье, где Екатерина и Дмитрий становились «вторыми родителями» для Сонечки и Серёжи. Три года спустя, когда двойняшкам исполнилось пять лет, они на вопрос «кто твоя мама?» отвечали: «У меня две мамы. Мама Вероника и Катямама. И один папа Дмитрий. А ещё есть папа Игорь, но он приходит раз в месяц и дарит подарки».
Конец, точнее, начало
В день, когда Екатерине исполнилось сорок два, она сидела на той самой скамейке у старого дуба в парке имени Лесников. Рядом с ней бегали Сонечка и Серёжа — пятилетние, шумные, вечно ссорящиеся и тут же мирящиеся. Вероника пришла с цветами и тортом, Дмитрий снимал всё на айфон, а вдалеке, у фонтана с облупившимися амурчиками, какая-то женщина с двойной коляской кричала своей подруге:
— Смотри, вон та, с дуба! Сидит, книжку читает! Каждый день здесь торчит! Без мужа, без детей! Наверное, карьеристка!
Екатерина услышала. Посмотрела в ту сторону — женщина была незнакомая, молодая, ухоженная, с тем самым выражением победительницы, которое она хорошо помнила по себе былой. Вероника тоже услышала и напряглась.
— Идиотка, — прошептала она. — Сейчас я ей скажу.
— Не надо, — остановила её Екатерина. — Пусть говорят. Пусть думают, что хотят. Мы-то с тобой знаем правду.
— Какую правду?
— А ту, что за каждым лицом, которое ты видишь в парке, стоит целая вселенная. И иногда одна скамейка у старого дуба меняет эту вселенную навсегда.
Сонечка подбежала, обняла Екатерину за шею и чмокнула в щёку.
— Катямама, а почему ты плачешь?
— Я не плачу, солнышко. Это просто ветер.
Ветер гонял по аллее сухие листья — уже не майские лепестки тюльпанов, а сентябрьский золотой ковёр. Чайки кричали над заливом. Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место для всех — и для тех, кто родил, и для тех, кто не смог, и для тех, кто просто пришёл и сел на скамейку, не зная, что это изменит всё.
Послесловие, написанное спустя год
Сонечка и Серёжа пошли в школу. Екатерина бросила должность заместителя главного врача и открыла частный центр раннего развития. Вероника стала её партнёром по бизнесу. Дмитрий по-прежнему работал стоматологом, но брал больше выходных, чтобы возить детей на море. Три женщины у фонтана давно не вспоминали друг о друге — Лариса уехала в столицу, Оксана перебралась в деревню разводить кур. А Екатерина и Вероника сидели на кухне в квартире Екатерины, пили чай с жасмином и строили планы на будущее.
— Знаешь, — сказала однажды Вероника, — а ведь всё могло сложиться иначе. Если бы ты не пришла к фонтану в тот день. Если бы я не уронила детей. Если бы…
— Если бы, если бы, — перебила Екатерина. — Не было бы никаких «если бы». Было так, как было. И это — лучший из возможных вариантов.
Они помолчали, слушая, как за стеной Дмитрий читает Сонечке и Серёже на ночь «Винни-Пуха».
— Да, — тихо сказала Вероника. — Лучший.
За окном, на улице Мечтателей, зажигались фонари. Один за другим. Как обещания. Как маленькие, но верные надежды.