Это был обычный серый микрорайон, типичная двушка с газовой плитой и скрипучим диваном. В семье Каретниковых главный голос принадлежал Нине. Она работала бухгалтером на нашем машзаводе, привыкла всё контролировать: от семейного бюджета до того, сколько соли насыпать в суп. Муж, Андрей, трудился мастером в сборочном цехе, но Нина считала его профессию «непыльной работой для лодырей».
Каждый вечер возвращался один и тот же разговор. Нина с порога окидывала взглядом квартиру и начинала:
— Андрей, а гвоздь, который я просила вбить ещё в прошлое воскресенье? А полку? А пыль на антресолях? Ты только с работы — и сразу на диван. Сил нет на тебя смотреть.
Андрей молчал, потому что каждый шаг давался ему с трудом. Уже полгода он чувствовал тяжесть в груди, ноющую боль в левом плече, одышку при подъёме на третий этаж. Анализы, которые он втихаря сдал в районной лаборатории, гласили: ишемия, высокий риск. Но признаться Нине он боялся. С одной стороны — потому что она тут же начала бы паниковать и корить: «Ах, ты меня инфарктом хочешь добить?» А с другой — потому что не хотел выглядеть слабаком. И так слыл в её глазах безвольным тюфяком.
На работе Нина жаловалась коллегам, как ей не повезло с мужем.-
Он безвольный и ленивый.Все нужно делать и решать самой.-
Коллеги женщины ей поддакивали ,хотя видели, что Андрей на работе очень трудолюбивый и уважительный. Но Нина была врединой и никто не хотел с ней спорить.
При своей самовлюбленности Нина не видела как плохо мужу. Она зациклилась, что муж у нее тюхтя.
И Нина продолжала его пилить. Ровно, методично, иногда с едва заметным злорадством:
— У других мужики с работы — и то кран починят, то детскую кроватку соберут. А ты? Лежишь, как бревно. Думаешь, я одна должна всё тащить?
— Нина, я устал, — тихо отвечал он, и это была чистая правда, но она уже привыкла не верить его словам.
— Ты всегда устал! А я, по-твоему, не устаю? Хоть бы чай сам себе налил, не то что ужин приготовил.
Андрей вставал, плечом придерживаясь за стенку, и шёл на кухню. Там он иногда незаметно проглатывал таблетку «Нитроглицерина», припрятанную в коробке с чаем. Ему хотелось крикнуть: «Жена, мне плохо! Я боюсь ложиться спать, потому что не уверен, что проснусь!» Но вместо этого он молча мыл чашку и ставил её в сушилку. Чтобы завтра снова выслушать, как он ни на что не годен.
Однажды утром он не смог встать с дивана. Лицо стало серым, губы — синюшными.
— Андрей, ты опять притворяешься? — спросила Нина с порога, прихорашиваясь. — У меня собрание, некогда в бирюльки играть.
— Нина... Отведи меня к врачу. Пожалуйста. Я сам не дойду.
В его голосе было что-то новое. Не привычная апатия, а настоящая мольба. Нина вздохнула, как от великой жертвы, вызвала такси. Всю дорогу она ворчала:
— Всю смену из-за тебя прогуляю. Надеюсь, это действительно что-то серьёзное, а не очередной способ от работы отмазаться.
Андрей молча смотрел в окно. Деревья казались слишком зелёными, солнце — слишком ярким. Он вдруг остро, почти болезненно ощутил, как много не сказал. И как сильно боялся.
В кабинете терапевта он сел на кушетку. Сказал только: «Давление высокое, и вот в груди...» Врач начал мерить давление, попросил расстегнуть рубашку. И тут же побледнел.
— Скорая! Немедленно!
В коридор выбежала медсестра. Нина осталась стоять у двери, хлопая глазами. А врач делал закрытый массаж сердца, потом искусственное дыхание. Через семь минут констатировал смерть. Обширный инфаркт миокарда. Состояние, несовместимое с жизнью.
Нина застыла с открытым ртом. Потом закричала — дико, надрывно, как на похоронах кричат те, кто не успел попросить прощения.
Врач потом, заполняя карту, нахмурился:
— У него же симптоматика была как минимум месяц. Жаловался хоть кому-то?
Нина молчала. В её голове крутились гвозди, полки, антресоли. А потом всплыло: три дня назад Андрей проговорил во сне: «Только ты меня и добиваешь». Она тогда подумала — ну, сон, глупости всякие. И налила себе ещё чаю.
Дома, уже вечером, она достала из коробки с чаем блистер «Нитроглицерина». Почти пустой. Семь таблеток не хватало. Семь раз он сам спасал себя, потому что боялся попросить помощи у неё.
Она села на тот самый скрипучий диван и заплакала впервые за много лет. Тихо, беззвучно, как умеют плакать только те, у кого больше никогда не будет ни единого шанса всё исправить.
Нина осталась верна себе и не хотела показывать свою слабость людям, которые ей соболезновали. И на вопрос почему Андрей не обратился к врачу раньше отвечала-
Он сам виноват я посылала его в больницу, а он все никак не мог собраться.