У Димы были сложные отношения с литературой. Он искренне пытался понять, почему это произведение считается великим и что такого гениального в том стихе? Но не понимал.
Некоторые поступки героев его искренне удивляли и вызывали недоумение. «Зачем всё так усложнять?» — размышлял он и, повинуясь неизбежности, отрабатывал задания только чтобы не схватить трояк.
Именно поэтому «Войну и мир» он ждал с некоторым унынием, зная о её объёме и сложностях отношений между героями.
Но был Роман Денисович — учитель той самой литературы.
Роман Денисович не очень вписывался в школьную реальность. Ему, возможно, надо было стать драматическим актёром. Но он преподавал литературу, и нередко его уроки были… интересными.
У него была привычка бродить между партами. Но не за тем, чтобы следить за классом, а просто потому, что ему так лучше думалось и говорилось. Он мял в длинных пальцах свой блокнот, в который что-то записывал, но никому не показывал. А иногда его глаза загорались особенным огнём, и тогда начиналось что-то бо́льшее, нежели школьный урок литературы.
Когда действие «Войны и мира» дошло до Бородинского сражения, его глаза загорелись именно этим огнём.
— Вы только вдумайтесь, — говорил он, сильно понижая голос. — Десятки тысяч погибших с обеих сторон. За день! Каждый час погибало по несколько тысяч человек. Кто-то умирал сразу, кто-то не сразу, кто-то позже. Но сражение стало переломным — вы знаете. Знаете же?! — Роман Денисович обвёл класс взглядом, но, не дождавшись ответа, продолжал.
— Самым главным был перелом психологический. Общество тогда поверило… Да и сама армия поверила в себя. А ведь французская армия в 1812 году была объективно сильнейшей в Европе. Напомню вам, что основой нашей армии были рекруты, набиравшиеся из крестьян. То есть те самые простые русские мужики. Конечно, их обучали, это были воины. И, конечно, наши офицеры… И вот они показали... Доказали, что француз им не страшен. Десятки тысяч погибших. Вдумайтесь! Дела давно минувших дней, да. Но кто они? Как их звали? Не будь Бородина, кто знает, как там всё повернулось бы… Благодаря этим безвестным солдатам, офицерам, в том числе молодым, Россия вышла победителем из войны и значительно укрепилась. А вы попробуйте почувствовать, каково это — идти на смерть, лежать раненым, с болью, среди мёртвых, не зная, найдут тебя или нет… Я к чему это… Да, князь Андрей… Он… Вы поймите, кто-то должен их помнить, кто-то должен сказать им спасибо. А кто это будет делать, кроме нас? Это мы должны делать. Помнить, не забывать. В том числе для этого и нужна литература…
Класс притих. Последняя фраза учителя вроде бы немного объяснила, к чему была эта тирада. Но всё же в ней было что-то большее, нежели рассуждения о литературе. Класс это почувствовал и ждал, что будет дальше. А дальше прозвенел звонок.
— Во дал, — сказал Уткин на перемене. — Я думал, он ща расплачется. Историк-патриот. Зачем так развозить.
Дима промолчал. В целом, вроде бы он был согласен с Уткиным, но всё же внутри у него что-то сдвинулось и встало на новое, какое-то неудобное место. Почему-то этот урок оставил странные ощущения. Как будто Диме действительно стало интересно, кто же были те десятки тысяч…
***
У Романа Денисовича были знакомые, которые вели небольшой киноклуб. Они не зарабатывали на нём, а просто собирались, смотрели фильмы, обсуждали, спорили. И Роман Денисович изредка, если удавалось, приводил в этот киноклуб своих учеников.
Поэтому предложение от Романа Денисовича посмотреть экранизацию Сергея Бондарчука было ожидаемо. И ожидаемо оно было встречено скептически. 6,5 часов! Роман Денисович настаивал, что надо смотреть всё в один день. С перекусами и перерывами это выходило на 8 часов. То есть «пропадал» весь выходной день.
— Будет тяжело первые пару часов, — улыбался Роман Денисович, — а потом втянетесь. Это будет ваш первый выходной, который пройдёт не зря. Там будет чай, берите бутерброды, перекусы, кому что надо.
— 8 часов смотреть старую нудятину… — тихо ворчал Уткин. — А если пойдём — поставите пятёрку? — спросил он.
— Посмотрим, — ответил Роман Денисович. — Я понимаю, что это тяжело. И что неохота. Но вы попробуйте, это ж не каждые выходные.
Было в нём что-то убедительное. В итоге набралось человек двенадцать, включая Диму.
Киноклуб размещался в цоколе старого дома. Пахло сыростью, табаком и кофе. Вместе с тем место производило приятное впечатление. Их встретил сухой старик с хрипотцой. Окинув подростков оценивающим взглядом, он обратился к товарищу:
— Роман, опять с огнём играешь. Им бы мемы смотреть, а ты их на 8 часов в застенки.
— Они крепкие, — улыбаясь, возразил Роман Денисович.
Дима сел в третьем ряду. Роман Денисович кратко сказал вступительное слово. Свет погас, и на экране поплыли поля.
Первая часть. Перерыв, перекус.
Вторая часть. Перерыв побольше, перекус. Все устали. Роман Денисович сказал, что можно остановиться и досмотреть дома или в следующий раз. Но все решили остаться.
Третья часть фильма была посвящена Бородину. Дима вдруг понял, что неосознанно ждал именно этой части.
Да, это был старый фильм. Но ничего более захватывающего Дима ещё не видел. Он смотрел не отрываясь, да и не только он. Роман Денисович просил почувствовать, и у ребят как будто это получалось.
А потом что-то случилось.
Он не уснул. Он просто перестал видеть экран. Картинка поплыла, всё вокруг стало мутным, звук фильма превратился в непонятный шум. Сначала Дима подумал, что ему, наверно, становится плохо. Но нет, наоборот, он чувствовал ясность сознания, понимал, где он и зачем тут сидит. Глаза его были широко открыты и не планировали закрываться, но вокруг был какой-то мутный кисель. И в этом киселе — движение.
Он повернул голову.
В проходе стоял человек. Чуть присмотревшись, Дима оторопел. На человеке была форма, которую он только что видел в фильме. Кто-то оделся и зашёл в киноклуб? Роман Денисович что-то придумал? Или он устал и у него галлюцинации? Дима чувствовал смесь удивления, недоумения и любопытства.
Внезапно он понял, что этот солдат тут не один. Что за ним маячит ещё какая-то фигура. А за спиной Димы есть кто-то ещё. Дима сидел не двигаясь и пытался понять, что происходит. Вдруг тот солдат, которого он увидел первым, повернул к нему голову. Всё было очень размыто и нечётко, но Диме показалось, что солдат как будто тоже увидел Диму, если это можно так назвать.
Всё прекратилось так же внезапно, как и началось. Он увидел экран, сидящих одноклассников. И вот тут пришёл страх. Дима понял, что никаких солдат в зале не было.
Он сидел, вцепившись в кресло. Сердце колотилось, на лбу выступила испарина. Однако страх быстро прошёл, и тоже по странной причине. Дима понял, что опасности не было. Всё, что произошло, не несло какой-то угрозы. Страх был из-за неожиданности и необъяснимости.
Диме стоило больших усилий вести себя обычно в ещё одном перерыве и после фильма. Но все были уставшие, и он не особо выделялся.
***
Но и следующие несколько дней Диме было не по себе, впечатление не проходило. Произошедшее не оставляло его, а он не знал, как к нему относиться. Он был уверен, что не спал, всё произошло в реальности, если это слово можно применить к произошедшему. И при этом он что-то видел. Попытка найти ответы в интернете ничего не дала.
Диме всё острее надо было с кем-то поговорить. Но с кем? Родители, сестра, друзья, одноклассники? В какой-то момент он понял, что о случившемся надо рассказать Роману Денисовичу. Это его слова о безвестных солдатах так задели Диму. Была какая-то связь между тем уроком и случившимся на кинопоказе.
Улучив минутку, сильно робея, он быстро подошёл к учителю и сказал, что ему надо кое о чём его спросить, но чтоб никого не было. Они быстро договорились встретиться в классе после уроков.
Придя на встречу, Дима хотел уже было что-то выдумать и не рассказывать о случившемся. Но Роман Денисович будто бы понимал, что Диме надо «не просто так».
Он внимательно посмотрел на своего ученика:
— Итак, о чём разговор?
Дима медлил. Роман Денисович не торопил его.
— Понимаете, — решился Дима, — у меня странный вопрос. Очень странный. Честно говоря, я уже не знаю… Наверно, это глупость, и я зря…
— Раз попросил — значит, хотел что-то сказать. Говори. Смеяться не буду, я же педагог. А если окажется глупостью, значит, мы выясним, что это глупость, и ты успокоишься. Говори.
И Дима рассказал.
— Понимаете, я не спал! Там действительно как будто кто-то был. А я как будто в какой-то другой мир заглянул, — заключил Дима и широко раскрыл глаза, испугавшись собственных слов. Все эти дни он старательно прятался от этой мысли — о каком-то «другом мире». Это было страшно и непонятно. Но слова были сказаны.
Роман Денисович смотрел мимо Димы и молчал.
— Что это было? — тихо спросил Дима. — Я не с ума же сошёл?
— Нет, — серьёзно и спокойно ответил Роман Денисович. — Ты не сошёл с ума. А произошла вполне нормальная вещь. И я могу сказать, что я счастлив. То, что я хотел донести до вас, получилось донести. Вы вспомнили о них. Они это почувствовали и пришли. Этого не надо бояться, они свои. В каком-то смысле они пришли сказать спасибо. Потому что без тех, кто о них помнит, их нет.
— Всё хорошо, Дима, — добавил учитель, посмотрев на лицо ученика. Тот был удивлён и тому, что сказал Роман Денисович, и тому, как просто это было сказано.
***
Идя домой, Дима увидел рекламный щит, посвящённый СВО, с привычным и немного затёртым лозунгом: «Своих не бросаем». Раньше эти слова были для него просто лозунгом, политикой. Но теперь они зазвучали по-новому.
Дима замедлил шаг. К нему стучалась какая-то мысль, неоформленная, не сформулированная, но очень важная. «Своих не бросаем». Это же про Донбасс. А причём тут я, «Война и мир», 1812 год? Дима чувствовал, что причём.
Вдруг он понял. Фраза не про политику. А те, кто её придумал, наверно, и не поняли, насколько она глубокая. 1812-й, 1941-й, 2022-й и ещё множество других годов, дат и тех никому не известных солдат и офицеров… Разные формы, разное оружие… Кольчуги, мундиры, шинели, камуфляж…
Они все — свои. И их нельзя бросить. Никого.