«Продается чемодан. Советский. Набитый советскими открытками. Открытки по одной не продаются. Цена: десять тысяч. Торга нет».
Глаз зацепился за объявление в разделе «Вас может заинтересовать», и сейчас я заинтересованно рассматривал фотографию до боли знакомого с детства зеленого чемодана с металлическими уголками на больших блестящих заклепках. В свое время, пока не стал архивом, он служил по назначению папе в его скитаниях по необъятной Родине. Как осел он, осел и чемодан. В разное время, чемодан хранил в себе белье, потом – фотографии, потом, был отдан под открытки от родственников, знакомых, друзей, товарищей и прочих, на момент отправки, неравнодушных людей. Одинарные, раскладные, с одной строчкой, с целыми письмами, втиснутыми на обороте, с вклеенными телеграммами и пустые, так и не отправленные нами, или купленные исключительно ради красоты.
«Совсем как мой, даже одна из круглых задвижек замка ржавая в том же месте», – подумал я, – «и погнутый ключик на веревочке, привязанной к ручке». Мои собственные лоты набирали просмотры, но не продавались. Я закрыл приложение и задумался чем заняться. Жена с детьми уехали на все лето к ее старшему брату в Краснодарский край, и я, вплоть до отпуска в конце августа, в часы, свободные от работы, был предоставлен сам себе. Сходил на кухню, открыл холодильник и тщательно осмотрел его внутренности, уделив особый пристальный взгляд бутылке водки на дверце, и снова ушел валятся на диван под бормотание телевизора. Вечером под пельмени можно. И только одну стопочку – ни каплей больше – Марине обещал.
Так промаялся до вечера. Наконец, пельмени. Наконец, стопка.
Пельмени съедены. Стопка выпита. И что дальше? За окном было еще совсем светло, хотя уже закончились вечерние новости и шел очередной сериал про былое. В этот раз, очередная молодая строительница коммунизма стала объектом борьбы гениального инженера и уличного карманника. Дело происходило в семидесятых и в руках у девушки, приехавшей покорять Ленинград, был все тот же зеленый чемодан. Кстати, давно я в моём не рылся. В детстве, почти каждый день я доставал это хранилище поздравлений и пожеланий и часами рассматривал зайцев с вербами в лапах, медвежат, дедов морозов и прочих космонавтов на ракетах, читал слова, написанные разными, знакомыми и не знакомыми почерками. Были там и адресованные мне. Когда же я последний раз погружался во внутренний мир чемодана? Ну, лет десять назад, как минимум, во время очередной битвы с тараканами. Они еще из-под крышки бодро разбегались. Как вспомню, до сих пор мороз по коже.
Принес с кухни табурет и полез на антресоль. Чемодан лежал в дальнем углу, поближе к стене, за валенками, свернутым ватным зимнем одеялом и мешком с зимними вещами.
Должен был лежать. Но его не было. Повторный внимательный осмотр антресоли ничего не дал. Как и осмотр шкафов, дивана, балкона. Спрятать большой чемодан в крохотной двушке задача почти невыполнимая. Так что я быстро признал факт, что чемодана дома нет. Было еще одно место, где он мог быть. Но до гаража идти было лень – видимо, Марина унесла туда. Хотя, он достаточно тяжелый – меня бы попросила скорее. Решил, что завтра схожу, а для успокоения расшалившихся нервов от потенциальной утраты, разрешил себе еще одну стопочку.
Утром в гараже чемодана тоже не нашлось, хотя я перевернул его вверх дном. Придется все-таки жену побеспокоить.
– Марин, привет.
– Привет. Чего не звонил вчера? Не напился хоть? Сашка на ракушку наступил и…
– Да погоди ты. Ты чемодан куда дела?
– Какой чемодан?
– Ну мой чемодан. С открытками.
– Что за чемодан? Какие открытки?
– Ну зеленый такой! На антресолях лежал! Помнишь, ты еще орала, чтобы я не тащил в дом всякий мусор. Мы еще первый раз поссорились.
– Нет, не помню. А первый раз мы поссорились, когда ты на мой день рожденья на рыбалку уехал.
– Это был второй раз. То есть ты его не выбрасывала и не уносила в гараж?
Жена честно задумалась и в трубке слышалось ее задумчивое дыхание.
– Нет. Я вообще не понимаю о каком чемодане ты говоришь. У нас только наш красный, но мы с ним уехали.
– Ладно, черт с ним. Так что там Сашка?
Итак, Марина отпадает. Куда ж он делся? Не то, чтобы я уж очень о нем страдал или он был мне нужен, но беспокоящая таинственность в деле присутствовала. От нее по спине растекался неприятный холодок.
Я открыл то объявление и на этот раз внимательно посмотрел все фотографии. А ведь это был мой чемодан. Мой! Этого не могло быть, но это был он. На одной из фотографий, где демонстрировалось содержимое, на внутренней стороне крышки было выведено папиным каллиграфическим почерком «Пустовойтов А.М.», а ниже, моими корявыми буквами красным карандашом, за что мне прилетело по жопе, было написано «Пустовойтав Ваня». Это я – Пустовойтов Иван Алексеевич. Я это!
Холодок превратился в крупные мурашки.
– Алло, Иван? Я по объявлению. Еще не продали? Отлично. Я могу приехать посмотреть? Хотелось бы сейчас. Хорошо, минут через сорок буду.
Ехать было далеко – на другой конец города, но дороги в воскресенье были практически пустые. Навигатор привел меня к хрущевке, прячущейся в зелени разросшихся кленов и огромных кустов сирени в шумной тишине. Звонко чирикающие птицы, несколько детей, роющихся в песочнице, дребезжащие велосипеды детей постарше, дремлющие в тени собаки, жмурящиеся с подоконников кошки, ряд гаражей разной степени ржавости и обязательные старушки на лавочке. Будто никуда не ехал час, а просто в свой же двор обратно вернулся.
Поднялся пешком на пятый этаж. Звонок не работает – тоже небось все не может кнопку поменять, оставшуюся еще с советских времен. Стучусь.
– Кто там? – женский голос.
– Здравствуйте, а Иван дома? Я по объявлению.
– А. Минутку, он одевается.
Дверь открылась и на пороге в трениках, в которых я раньше по утрам бегал, когда хватало силы воли, в тапочках, которые мне жена на прошлый День рождения дарила, стоял я.
– Здравствуйте. Вот чемодан – смотрите. Жена требует, чтобы выбросил, а у меня рука не поднимается – столько лет хранил и выбросить.
– А можно табуретку – не на полу же.
Табуретка стояла за дверью. На ней еще сбоку висела железная ложка, про которую я постоянно забывал, и она звонко падала на пол.
– Да конечно.
Я исчез за дверью, откуда послышался знакомый звон и мой приглушенный возглас.
Я уверенно сдвинул кружок, щелкнули запоры. Вот надпись. Я провел по ней пальцем. Следа на нем не осталось – карандашный след намертво въелся за прошедшие десятилетия. Вот открытки. Взял памятную, с парусником, и раскрыл.
«Ванюша, с днем рождения. Счастья тебе и твоим близким. Баба Алеся». И год – 1984. Помню я эту открытку. Даже подписал вот сверху все тем же красным карандашом: «ОТ БАБЫ».
Внезапно слезы подступили. И ком в горле встал. Это моя баба… Моя… А не этого вот.
– По одной не продам, – тут же буркнул я, видя, как я вцепился в открытку с парусникои, – даже не просите.
– Ну и дурак, – шипит шепотом Марина в подаренном мной на восьмое марта настоящим китайском, в хорошем, смысле шелковом халате, – так бы больше выручили.
– А как ваша фамилия? – спрашиваю я у себя.
– Пустовойтов.
– Если не затруднит, можете паспорт показать?
Я удивленно поднял бровь, но я уже достал две оранжевые бумажки, от которых на лестничной клетке даже светлее стало. И я молча, но не забыв прикрыть дверь, полез в нычку в коридорном шкафу, где мы храним все документы, чтобы дети не добрались. Сашка опасливо выглянул из комнаты, поймал мой взгляд, ойкнул, и тут же скрылся, даже не поздоровавшись. Учил, учил – толку ноль.
В руки паспорт мне не дали – я б тоже, кстати, не дал. Пустовойтов Иван Алексеевич. Одиннадцатого марта тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Довольно свежее фото – я недавно паспорт менял.
– Всё? – чуть напряженно спросил я с паспортом. – Берете?
– Всё, – подтвердил я с бумажками. – Беру. Положил обратно открытку – увидел, как я грустно смотрю на нее. А уже и правда всё – теперь это моё.
Отдал оранжевые бумажки, быстро захлопнул чемодан и счастливо обнял этот большой неудобный кусок памяти под хмурым взглядом продавца.
Марина зло смотрит на меня в трениках – видимо думает, что я нашел там что-то безумно редкое и стоящее гораздо больших денег. Точно весь вечер пилить будет.
Машинально подкрутил вечно раскручивающийся глазок на двери и начал спускаться.
Из-за захлопнутой двери успел услышать приглушенное:
«Дурак, говорила же дешево!»
