Когда сумерки 30 апреля сгущаются, грань между нашим миром и запредельным истончается до предела. Наступает Вальпургиева ночь — время, когда тени оживают, а старые боги напоминают о себе...
Откуда пришла эта магия?
История праздника — это сплетение святости и ереси. Своим именем ночь обязана святой Вальбурге, чей день поминовения совпал с древним пиршеством тьмы. Но за церковными фасадами скрывается истинное лицо этой ночи: кельтский Белтейн, праздник очищающих костров и безудержной верности природе.
Тайна полуночи
Почему именно сейчас? В древнем календаре эта ночь разделяла год на две половины — зимнюю и летнюю. Это «время вне времени». Легенды гласят, что в ночь на 1 мая ведьмы на метлах и диких зверях слетаются на вершину горы Броккен. Там, в вихре безумного танца, они празднуют триумф жизни над смертью и пытаются удержать уходящую тьму.
Зачем зажигать огни?
Огромные костры, которые жгут этой ночью, не просто дань традиции. Это древний щит. Считалось, что пламя очищает землю от зимнего оцепенения и отпугивает существ, пробравшихся через «прореху» в завесе миров.
В эту ночь не стоит оборачиваться на шепот ветра и заходить глубоко в чащу. Ведь когда старый мир встречается с новым, случиться может что угодно.
Для вас я отобрал три истории, которые мне присылали мои подписчики, все они рассказывают о встречах простых людей с ведьмами, по крайней мере эти женщины так себя позиционировали, а верить вам в них или нет - это дело ваше!
Приятного чтения!
История 1:
У нас в Кулицкой произошел один очень странный случай, о котором до сих пор на каждом углу шепчутся. Началось всё в феврале. Повадилась к нам ездить одна мадам на белом кроссовере — «Дастер», чистенький такой, городской. Приезжала она всегда в сумерках, когда людей на улице поменьше...
Я сам лично видел, как это происходит. Останавливается она прямо посреди центрального перекрестка, где дорога на станцию уходит. Выходит из машины — спокойная, лицо каменное, на голове платок. Достает из багажника обычный бумажный пакет и начинает землю рассыпать. Но не просто так, а четко — сначала одну полосу, потом вторую, чтобы на снегу жирный такой крест получился. Потом в самый центр втыкает толстую восковую свечу, поджигает её и стоит, губами быстро-быстро шевелит, будто молитву или заговор читает. Под конец горсть спичек веером разбросает — и по газам, только её и видели...
Народ у нас к такому не привык. А тут еще как назло после её визитов волк в поселок повадился заходить, прямо средь бела дня, ходит людей и собак пугает... Бабки наши сразу сложили одно к одному: мол, ведьма она, зверя накликала. У кого-то забор рухнул, у кого-то корова доиться перестала — в общем, все беды на неё списали.
Но самое жуткое случилось недавно... Я днем пошел на наше старое кладбище, годовщина у отца была... Тишина кругом, солнце светит. И вдруг вижу: между оградами мелькает то самое пальто. Она! Прямо среди бела дня расхаживает там, где уже и кресты все в землю вросли...
Я за памятниками пригнулся и за ней. Иду тихо, сердце в пятках чечетку бьет. Она подошла к одной заброшенной могиле, наклонилась и начала руками землю рыть, будто прятала что-то. Я буквально на секунду за куст зашел, чтобы поближе подкрасться, из виду её упустил всего на миг. Выглядываю — а там пусто уже! Нет её... Я к той могиле бросился: земля свежеразрытая, и рядом обгоревшая спичка лежит, как на перекрестке.
И тут за оградой, со стороны дороги, двигатель заурчал... Я из ворот кладбищенских пулей вылетел, на дорогу выскочил — а там только пыль столбом. Уехала, зараза... Вот как она так быстро и бесшумно от могилы до машины добралась хоть убей не пойму...
История 2:
У меня прабабушка родилась и до замужества жила в очень необычном месте, Михалко-Майдан называется, это село в Нижегородской области. Очень давно она оттуда уехала, все родственники тоже оттуда либо уехали, либо похоронены там, ну то есть никого в том месте у нас не осталось, поэтому я сама никогда там не была, но что мне рассказывает бабуля про родное село.... В голове не укладывается! Дальше от ее лица...
Помню, пошла я однажды в лес за малиной, да забрела на дальнюю просеку, где старые избы совсем в землю вросли. Тишина там стояла такая, что слышно, как муравей ползет... И вдруг вижу: у самого леса стоит бабка наша местная... Акулина. В селе про неё только шепотом и говорили — мол, она с «лесным хозяином» за руку здоровается...
Стоит она ко мне спиной, а в руках у неё сито обычное. Только она в него не муку сеет, а сухую хвою да шишки. И приговаривает: «Лети, серый, катись, косой, оборачивайся пылью лесной». Я за сосну спряталась от страха, смотрю — а из-под сита этого не хвоя падает, а дым идет, густой такой, сизый...
Она вдруг замерла, будто зачуяла меня, и сито это о землю как хлопнет! Я на секунду за дерево пригнулась, думала — ну всё, сейчас увидит, заругает... Тут же выглядываю — а под сосной только сито лежит, перевернутое, а Акулины самой нету! Как сквозь землю провалилась... А место-то открытое, до ближайших кустов бежать и бежать, не могла она так быстро скрыться.
И в тот же миг в чаще, прямо за этой сосной, как затрещит! Будто зверь огромный через бурелом ломанулся. Я за кусты отскочила, смотрю — а из леса на просеку выскакивает волк. Огромный, шерсть серая, дыбом стоит. Он на меня даже не взглянул, только глазами желтыми сверкнул и одним прыжком в овраг сиганул...
Я к тому месту, где бабка стояла, подошла, сито подняла... а под ним — не хвоя и не шишки, а клочок серой шерсти лежит, и теплый еще, будто только что с живого бока сняли...
Вот и гадай теперь: то ли бабка та в зверя обернулась, то ли зверь её за собой увёл...
Ну а самое странное, внученька, было потом. Через пару дней я Акулину в селе встретила — она у колодца стояла, воду набирала, как ни в чем не бывало. Я, дура молодая, к ней кинулась: «Баб Акулин, а что это в лесу-то было? Куда вы делись?».
И вот тут мне по-настоящему страшно стало... Она медленно так голову повернула, посмотрела на меня в упор, а глаза — пустые, будто она меня в первый раз видит. Или, наоборот, будто я для неё — пустое место, кочка придорожная. Ни одной жилки на лице не дрогнуло, ни словечка не проронила... Подхватила ведра на коромысло и пошла прочь, даже не кивнула...
Я за ней еще пару шагов сделала, все ждала вдруг ответит что, а она идет — ровно так, спина прямая, и ведра у неё даже не шелохнутся, ни капли не выплеснет... Я ей в спину: «Баб Акулин!», а она как будто оглохла. Только на ходу плечом дернула, и ушла...
С тех пор она меня словно не замечала. Иду мимо её дома — она на крыльце сидит, смотрит прямо на тебя, а взгляда не ловит. Я здороваюсь - не отвечает... Как будто я для неё прозрачная стала после того, что в лесу подглядела. Я матери рассказала о том что приключилась, а она и сказала: «Не ищи с ней встречи, дочка, и в глаза не заглядывай. Раз она тебя теперь в упор не видит, значит так надо, это для тебя только на пользу...» О как!
История 3:
В нашей семье главный по байкам — дедушка. Уж не знаю, как у него это получается, но рассказчик он такой, что все рты открывают... Когда он начинает говорить, в комнате сразу тишина: никто не перебьет, никто даже не хмыкнет недоверчиво, хотя истории у него бывают — нарочно не придумаешь...
Я его слушаю с самого детства и всё время удивляюсь. Моя жизнь какая-то ровная, скучная: учеба, работа, дом. А дед за свои годы будто в другом мире пожил — столько всего повидал и в такие переплеты попадал, что диву даешься... Но самая страшная, на мой взгляд, про деревенскую ведьму...
Мне тогда едва восемнадцать стукнуло. Возвращался я с дальнего покоса, припозднился — коса сломалась, пока чинил, пока то да сё... Сумерки уже серыми волками по лощинам разлеглись. Иду по дороге, что за рекой, там еще дуб стоял кривой, громом битый...
Вижу — впереди, у самого края дороги, тень копошится. Темно уже, но глаз у меня тогда был острый...
Смотрю - женщина на коленях стоит... Сама в черном, и землю руками гребет... Не лопатой, а ногтями, и жадно так.
Я так и замер... Чую — дело нечистое.. Думаю: «Неужто клад закапывает?» Любопытство под ложечку укололо... Сполз я с тропы в канаву, лег на пузо и по-пластунски, тихо-тихо, через полынь пополз. Трава горькая, в нос бьет, а я ползу.
Подобрался ближе, за кочку спрятался. Вижу: это тетка Пелагея, что на краю села жила, бобылка нелюдимая. Она ямку вырыла, а из подола достает... живую змею. Она ей голову одним движением открутила, и кровь прямо в ту ямку налила и забормотала под нос, быстро-быстро...
И тут она, не оборачиваясь, говорит в пустоту:
— Что, Ваня, солодка ли полынь на вкус?
У меня кровь в жилах застыла. Откуда узнала? Я же как мышь лежал! Она голову поворачивает, а лицо у неё... старое-старое, как кора дуба, и глаза в темноте светятся, будто у кошки.
— Иди, — говорит, — пока кто-то еще тебя не заметил... Но за догляд платить придется...
Хватила она из ямки горсть земли, перемешанной с кровью, да и бросила в мою сторону. Я инстинктивно руку выставил, закрылся... и почувствовал, будто в меня кипятком плеснули. Вскочил я на ноги — и ходу! Бежал, пока дух не перехватило... Прибежал домой, гляжу на ладонь — а там нет ничего, но рука изнутри будто огнем горит и кожа вот-вот расплавится... До сих пор судороги дергают ее...
На следующий день ноги сами меня к той дороге принесли. Место нашел сразу по выжженной траве: там, где Пелагея землю рыла, остался черный круг, словно после костра, но ни углей, ни пепла нигде не было — просто мертвая, серая земля...
А через пару дней встретил я саму Пелагею на улице и чуть не упал от изумления! Еще неделю назад это была престарелая тетка, которая еле ноги таскала, а тут стоит — спина прямая, платок повязан лихо, а лицо... лицо разгладилось, будто стерли с него десять лет разом...
Посмотрела она на меня, прищурилась, и я увидел в её взгляде ту самую хитринку, что у кошки перед прыжком.
— Что, Ванятка, — говорит, а голос чистый, без хрипотцы. — Как спится по ночам?
Я застыл и слова вымолвить не смог, только мимо боком проскочил. С того дня я Пелагею за версту обходить стал, чтобы она вопросы мне свои больше не задавала. Как видел её на улице — сразу в переулок сворачивал или за забор прятался. А она будто чуяла меня: всегда оборачивалась и вслед улыбалась своей новой, молодой улыбкой...
Пелагея после того случая еще долго в наших краях глаза мозолила. Годы шли, ровесницы её одна за другой в землю ложились, а она всё такая же — крепкая, темноволосая... Только взгляд становился всё тяжелее, будто она на мир через мутное стекло смотрит.
Я в конце концов уехал... А эта Пелагея, поди, и до сей поры там живет...