Когда Могилёв освободили в 1944 году, комната-сейф в здании обкома партии, куда перед войной свозили наиболее ценные предметы из музейных и церковных собраний, оказалась пустой. Среди пропавших реликвий был крест Евфросинии Полоцкой — святыня XII века и один из главных символов белорусской истории.
Долгое время главным объяснением оставался немецкий след. Считалось, что реликвию похитили во время оккупации, вывезли на Запад и могли продать через закрытые каналы американским коллекционерам — Морганам, Рокфеллерам или людям из их круга. Позднее эту версию проверяли через каталоги, музейные запросы, международный розыск и архивные сведения. Убедительного подтверждения она не получила.
Для исследователей всё более важной становилась другая версия: крест исчез ещё до того, как немцы получили контроль над Могилёвом. Речь уже не о немецкой трофейной команде и не об аукционе в Швейцарии. Нужно понять, кто мог войти в бронированную комнату-сейф в первые дни войны.
Это могли быть партийные работники, вывозившие архивы и имущество в тыл. Это могли быть сотрудники НКВД или люди, действовавшие от имени органов безопасности. Наконец, существовует и более мрачная версия: кто-то мог использовать форму и обстановку эвакуационного хаоса, чтобы забрать ценности под видом служебного изъятия.
Крест исчез не один
Крест Евфросинии Полоцкой пропал не отдельно. Вместе с ним из Могилёва исчез целый комплекс музейных и церковных ценностей, который исследователи называют Могилёвским сбором.
О составе этого сбора много лет говорил профессор Адам Мальдис — литературовед, историк культуры, один из главных участников работы по поиску и возвращению белорусских национальных ценностей. Он работал в комиссии «Вяртанне» Белорусского фонда культуры, занимавшейся судьбой вывезенных из Беларуси памятников.
По словам Мальдиса, список Могилёвского сбора производил сильное впечатление. В нём значились золотой и серебряный ключи Могилёва, серебряные печати, данные городу по Магдебургскому праву, золотые украшения из раскопок Помпеи, серебряная булава короля Речи Посполитой Сигизмунда Вазы.
Там же были Слуцкое Евангелие и ещё около двадцати Евангелий, икона Белыничской Богоматери XV века с драгоценными камнями, икона Спасской Богоматери в окладе 1670 года, другие образы в золотых и серебряных окладах с позолотой и бриллиантами. Отдельно упоминались около 160 икон XIII–XVIII веков белорусского письма.
Среди утраченного были и крупные предметы: тронное кресло Екатерины II, сани Наполеона, картины Владимира Боровиковского, коллекции белорусской одежды. Такие вещи нельзя вынести незаметно в кармане или под пальто. Их надо было грузить, переносить, размещать в транспорте, оформлять или хотя бы организованно вывозить.
Именно поэтому версия о случайном ограблении выглядит слабее. Могилёвский сбор больше похож на имущество, которое забрали по заранее подготовленному сценарию.
Список Мигулина
Главный документ о пропаже составил Иван Мигулин — директор Могилёвского музея. Он руководил музеем с 1934 года, пережил войну и после освобождения города снова вернулся на прежнюю должность.
22 декабря 1944 года Мигулин составил акт музейных потерь. В нём было 89 позиций. Крест Евфросинии Полоцкой шёл под номером 3 и был оценён в 6 миллионов рублей. В такую же сумму Мигулин оценил картину Боровиковского «Святая Екатерина».
Формально директор утверждал, что восстанавливал список по памяти. Но исследователи обращали внимание: описания слишком подробны для случайного воспоминания. Значит, у Мигулина могли быть черновики, прежние описи или доступ к сведениям, которые он позднее не называл.
В акте 1944 года пропавшие предметы были записаны как ущерб, причинённый немецко-фашистскими захватчиками и их пособниками. Такая формулировка соответствовала послевоенной практике: музейные утраты включали в общую картину немецкого грабежа.
Но через три года возникает новая деталь. 17 сентября 1947 года Мигулин составил вторую опись музейных потерь. В ней оказалось уже 24 позиции вместо 89.
Почему список сократился? Какие предметы исчезли из новой описи? Было ли это уточнение, указание сверху или попытка убрать лишние следы? Эти вопросы остаются важными, потому что именно Мигулин был человеком, связанным с хранилищем до войны и после неё.
Роль директора музея
К Ивану Мигулину было несколько неудобных вопросов.
Он знал, какие ценности находились в комнате-сейфе. По воспоминаниям, ключ от бронированной комнаты был у него. При этом доступ к сейфу зависел и от партийных работников, поскольку хранилище находилось в здании обкома партии.
После войны Мигулина не арестовали. Ему не предъявили уголовного обвинения за исчезновение музейных ценностей. На партийном собрании 19 октября 1949 года его обвинили в том, что он бросил государственное имущество и уехал в тыл. Наказанием стал строгий выговор с занесением в учётную карточку.
Для послевоенного времени это выглядело необычно мягко. За гораздо меньшие проступки люди получали лагерные сроки. Поэтому вокруг Мигулина позднее возникли подозрения: либо он знал больше, чем говорил, либо его прикрывали, либо дело касалось людей, к которым местная партийная организация не хотела приближаться.
На том собрании Мигулин дал свою версию событий.
Он рассказывал, что в первые дни войны ушёл в ополчение, хотя у него не было правой руки — её он потерял ещё в Гражданскую войну. По заданию горкома партии он находился в деревне Полынковичи, где занимался поиском немецких диверсантов. 29 июня 1941 года Мигулин вернулся в Могилёв и попытался попасть в здание обкома, где хранились музейные ценности. Но его не пустил милицейский наряд.
После этого он обратился к чекистам. Там ему якобы сказали, что сотрудники музея уже эвакуировались. Неизвестный майор приказал Мигулину охранять музейное имущество. Однако в тот же день директор уехал с семьёй в тыл. По его словам, он решил, что ценности уже вывезены.
Объяснение выглядело слабым. Если директор знал о кресте, о Могилёвском сборе и о комнате-сейфе, он должен был проверить судьбу хранилища. Но партийное собрание не стало подробно разбирать противоречия.
Люди в форме
Позднее, в годы перестройки, вокруг этой истории стали открыто говорить то, что раньше обсуждали только вполголоса. Появилась версия, что Мигулин мог быть связан с людьми из НКВД. По другой версии, ценности могли забрать не настоящие чекисты, а бандиты, переодетые в форму.
Эта гипотеза появилась не случайно. Могилёвские старожилы рассказывали, что в дни эвакуации возле хранилища видели людей в форме. Но такие свидетельства трудно проверять спустя десятилетия. Форма сама по себе ничего не доказывает: это могли быть сотрудники НКВД, милиция, военные, партийная охрана, эвакуационная группа или люди, использовавшие внешний вид представителей власти.
В 1991 году Мигулин публично отвечал на обвинения в «Вестнике Могилёва». Он отрицал, что делил музейные сокровища с кем-либо. По его версии, он хотел вывезти ценности в глубинку, но во время эвакуации его арестовали как паникёра. От расстрела его будто бы спас знакомый замполит. После этого Мигулин вступил в ополчение.
Он утверждал, что 29 июня вернулся в город, но в здании обкома уже никого не было. Затем посадил семью в поезд. Сам хотел выйти, но патруль не выпустил его из вагона. По дороге в Горький он выбросил из окна ключи от бронированной комнаты-сейфа.
Последняя деталь только усиливала подозрения. Зачем директор выбросил ключи? Почему не передал их военным, партийным органам или музейным работникам? Почему позднее не смог дать объяснение, которое снимало бы эти вопросы?
Разговор у Ивана Климова
Важный эпизод произошёл 10 апреля 1970 года в кабинете Ивана Климова — заместителя председателя Президиума Верховного Совета БССР. Климов в 1941 году участвовал в эвакуации Могилёва, поэтому мог знать обстоятельства вывоза имущества из города.
На встречу пришли несколько человек. Иван Мигулин — довоенный директор музея, при котором исчез крест. Иван Скворцов — новый директор Могилёвского музея, направлявший запросы по поводу реликвии. Адам Мальдис — исследователь, занимавшийся поисками белорусских ценностей. Вместе с ним был археолог Георгий Штыхов.
По воспоминаниям Мальдиса, Мигулин нервничал и снова оправдывался. Он говорил, что оказался в тылу из-за погони за немецкими шпионами. Упоминал, что в 1930-е годы из СССР продавали за границу и более ценные вещи. Напоминал, что крест находился не в музее, а в комнате-сейфе обкома. И добавлял важную деталь: перед приходом немцев там распоряжались партийные работники, «москвичи какие-то».
Климов слушал всё мрачнее. Затем прервал Мигулина и кому-то позвонил. По словам Мальдиса, после разговора Климов заметно успокоился.
После этого он сказал Мигулину, что не верит его объяснениям. Климов сослался на разговор с человеком, который вместе с ним отвечал за эвакуацию Могилёва в 1941 году. Смысл его слов был таким: вина Мигулина состояла в том, что он не пришёл к ответственным за эвакуацию и не объяснил значение креста.
Особенно важной была реакция Климова на американскую версию. Он отнёсся к ней скептически. Допустил, что бумаги для посла в США можно подготовить, но особого интереса к этому направлению не проявил.
Для Мальдиса этот момент стал переломным. Он решил, что после телефонного звонка Климов получил информацию, из-за которой поиски на западном направлении потеряли смысл. Если крест не ушёл к Морганам или Рокфеллерам, значит, его путь мог вести в советские хранилища.
Почему поиски остановились
После встречи 1970 года официальные поиски фактически прекратились. По словам Мальдиса, вокруг темы возник негласный запрет. Даже сотрудники госбезопасности из Могилёва, которые сначала обещали помочь новому директору музея Ивану Скворцову, вскоре отошли от дела.
Это один из самых важных моментов истории.
Если бы крест действительно находился у западных коллекционеров, советская власть могла использовать эту тему публично: обвинять нацистов, требовать возвращения, обращаться через дипломатов, подключать международные структуры. Такая линия была политически удобна.
Но после разговора у Климова интерес к поискам угас. Это заставило Мальдиса предположить, что ответ находился ближе — в советской системе эвакуации, партийных архивах, спецхранилищах или ведомствах, к которым обычные музейные запросы не имели доступа.
Основные версии после немецкого следа
Если принять, что крест исчез до прихода немцев, остаются несколько вариантов.
Первая версия — партийная эвакуация.
В первые дни войны из Могилёва вывозили документы, архивы, оборудование, ценности. Комната-сейф находилась в здании обкома, поэтому партийные работники могли получить доступ к хранилищу. Крест и другие предметы Могилёвского сбора могли погрузить вместе с имуществом, уходившим на восток.
Вторая версия — спецоперация НКВД.
Ценности могли изъять сотрудники органов безопасности. В этом случае всё могло пройти без музейных актов и без уведомления директора. Такое объяснение согласуется с рассказами о людях в форме и с последующим молчанием вокруг темы.
Третья версия — криминальное изъятие под видом служебного.
В хаосе эвакуации люди в форме могли действовать без законных полномочий. Если кто-то заранее знал о комнате-сейфе и составе хранилища, он мог использовать обстановку войны для хищения. Но эта версия требует объяснить, как случайная группа узнала о Могилёвском сборе и смогла вывезти крупные предметы.
Четвёртая версия — московский маршрут.
Она возникает из слов Мигулина о «москвичах», из разговора у Климова и из прекращения поисков после телефонного звонка. По этой версии, ценности могли попасть в Москву или в закрытое хранилище на территории РСФСР. Прямого документа пока нет, но именно эта линия объясняет, почему официальные поиски на долгие годы потеряли ход.
Где сегодня может быть Крест
Если немецкая версия не подтверждается, а исчезновение Креста произошло ещё до входа немцев в Могилёв, остаётся несколько возможных сценариев.
Первый — Крест был вывезен в ходе партийной или ведомственной эвакуации. Комната-сейф находилась в здании обкома партии, а в первые дни войны из города спешно вывозили документы, архивы, ценности и имущество. Крест мог попасть в один из таких грузов и уйти на восток вместе с Могилёвским сбором.
Но эта версия не обязательно означает, что реликвия благополучно доехала до Москвы или другого крупного хранилища. Лето 1941 года — это отступление, паника, бомбёжки, разрушенная связь, переполненные дороги, эшелоны под ударами авиации. Груз с ценностями могли разбомбить. Машину могли бросить. Ящики могли перегрузить без документов. Люди, которые знали, что именно они сопровождают, могли погибнуть. Вещи могли спрятать наспех — в деревне, лесу, овраге, болоте, под полом случайного дома — и уже никогда за ними не вернуться.
При таком сценарии Крест мог не быть украден в привычном смысле. Его могли пытаться спасти, но потерять по дороге. Тогда он до сих пор может лежать где-нибудь на территории Беларуси или России — в земле, в старом тайнике, на месте разбомбленного транспорта, в болоте или в давно забытом схроне.
Второй сценарий — Крест попал в закрытое советское хранилище. Это могла быть не музейная коллекция, а ведомственный спецфонд, архив, хранилище органов безопасности или партийная структура. На первый взгляд возникает логичный вопрос: если он там, почему его не вернуть?
Ответ не так прост. Возвращение Креста означало бы признание, что официальная версия о немецком похищении была ложной или неполной. При советской власти это могло ударить по людям и ведомствам, связанным с эвакуацией 1941 года. После распада СССР проблема тоже не исчезла: если предмет обнаружился бы в российском спецхране, возник бы политический и правовой вопрос о возвращении национальной святыни Беларуси. Кроме того, в закрытых фондах предмет мог десятилетиями числиться не как «Крест Евфросинии Полоцкой», а под условным, ошибочным или засекреченным описанием. То есть теоретически он мог сохраниться, но быть спрятан не только физически, а и бюрократически.
Третий сценарий — Крест оказался в частных руках. Здесь тоже возникает вопрос: если святыня у частных лиц, почему её не продали?
Именно потому, что продать такой предмет почти невозможно. Крест Евфросинии Полоцкой слишком известен и слишком узнаваем. Это не безымянная икона и не золотая цепь, которую можно сбыть по частям. Любая попытка открытой продажи сразу вызвала бы вопросы о происхождении. Аукционный дом не принял бы такую вещь без легальной истории владения. Частный коллекционер тоже понимал бы риск: покупка превращала бы его не в владельца реликвии, а в соучастника хранения похищенного национального достояния.
Поэтому частный владелец имел бы только несколько вариантов: хранить молча, передать по наследству, спрятать, тайно передать Церкви или уничтожить предмет ради металла и камней. Но уничтожение Креста ради золота — тоже спорный вариант. Материальная стоимость металла была бы несравнима с исторической ценностью предмета. Хотя в условиях страха, невежества или криминального расчёта такое тоже нельзя исключать.
Четвёртый сценарий — Крест попал в церковное или околоцерковное хранение. Возвращение Слуцкого Евангелия показывает, что предметы из Могилёвского сбора могли десятилетиями находиться вне музеев и официальных списков. Слуцкое Евангелие тоже считалось утраченным, но 12 июня 2003 года митрополит Филарет представил его на Епархиальных чтениях в Минске. По его словам, книгу передал ему один из священнослужителей, которому её подарил прихожанин.
Эта история сама по себе тёмная: неизвестно, где Евангелие находилось все послевоенные десятилетия, кто его хранил и почему оно вернулось именно таким путём. Но она доказывает главное: исчезнувшая реликвия могла сохраниться в частной или церковной среде и всплыть только тогда, когда хранители решили, что её уже можно вернуть без опасности для себя.
Пятая версия — случайная утрата при эвакуации.
Эту версию нельзя исключать. Возможно, Крест действительно вынесли из комнаты-сейфа, но не довезли до места назначения. Машина с ценностями могла попасть под бомбёжку. Груз могли перегружать в спешке. Сопровождавшие могли погибнуть. Ящики могли быть брошены при отступлении, утонуть в болоте, сгореть в дороге, попасть под обстрел или оказаться в разбитой колонне среди тысяч других потерянных военных грузов.
В таком случае никто ничего не «прятал» десятилетиями. Просто люди, знавшие маршрут и место гибели груза, погибли, а документы не сохранились. Тогда Крест может лежать где-нибудь в белорусской земле, в болоте, на месте разбитой дороги, в сгоревшем эшелоне или в забытом тайнике, сделанном на несколько дней, но оставшемся навсегда.
Эта версия объясняет сразу несколько вещей: почему нет продажи, почему нет возвращения из спецхрана, почему не появилось надёжных свидетелей. Но она не объясняет, почему вместе с Крестом исчез почти весь Могилёвский сбор и почему позднее всё же вернулось Слуцкое Евангелие. Значит, если случайная утрата и была, она могла касаться не всего собрания, а только части вывезенных ценностей.
Шестая версия — уничтожение ради материала.
Крест могли разобрать, переплавить, отделить камни и эмали. Для человека, который видел в нём не святыню XII века, а золото, серебро и драгоценности, это был способ избавиться от опасной улики.
Но эта версия тоже не окончательная. Крест был ценен не только металлом. Его историческая и символическая стоимость несравнимо выше. Поэтому уничтожение возможно, особенно в криминальном сценарии, но оно не выглядит единственным объяснением.
Итог
Сегодня нельзя уверенно сказать, где находится Крест Евфросинии Полоцкой. Он мог быть вывезен на восток и затеряться в закрытых фондах. Мог попасть в частные руки и стать опасной семейной тайной. Мог быть спрятан в церковной среде, как когда-то Слуцкое Евангелие. Мог погибнуть в дороге — под бомбёжкой, в пожаре, в болоте, вместе с людьми, которые знали его последний маршрут. Мог быть уничтожен теми, кто испугался хранить слишком узнаваемую святыню.
Самая честная формула такая: Крест, вероятно, исчез не в момент немецкого грабежа, а в хаосе советской эвакуации Могилёва. Но что произошло дальше — организованный вывоз, кража, тайное хранение или случайная гибель — до сих пор неизвестно.
Именно возвращение Слуцкого Евангелия не позволяет поставить точку. Оно показывает, что предметы из Могилёвского сбора могли пережить войну и десятилетиями оставаться в тени. Но оно же напоминает: возвращение одной реликвии не раскрывает судьбу остальных. Крест Евфросинии Полоцкой может ждать своего часа в тайнике, лежать в забытом архивном ящике, быть скрытым у наследников — или уже давно покоиться в земле на безымянном маршруте военного лета 1941 года.