Святитель Феофан Затворник писал: «Истинная веротерпимость искренно любит и благоговейно чтит единую святую Веру свою, ревнует о чистоте и славе её, радуется возвышению её; но при этом дает место близ неё и другим верам, не потому, что считает их равночестными и спасительными, а по снисхождению к немощам заблуждающихся».
Сознание неколебимой своей укорененности в изначальной Христовой Истине, хранимой и воплощаемой в Святой Церкви, присуще православному человеку в наивысшей степени. Вне этого сознания вообще нет Православия. Мировоззрение православного христианина покоится на кристально ясном умозаключении, которое, имея форму логически непререкаемого силлогизма, есть вместе с тем живое ощущение Живой истины. Первоначальное ознакомление с существом православного мировоззрения легко и удобно совершается по схеме этого основоположного силлогизма православного сознания.
- Большая посылка его есть уверенность в святости, неизменности и непобедимости извечной Христовой Церкви. В развернутом виде большая посылка основоположного силлогизма православного сознания, совпадает с девятым членом Символа Веры и опирается на ясное обетование Самого Спасителя. Малой посылкой его является убеждение в том, что именно Православие и только одно оно сумело сохранить в целости церковную истину и призвано Промыслом до конца времен оставаться воплощением Христовой Церкви на земле, с каковым убеждением неразрывно связано представление об особом призвании народа русского: его национально – государственное бытие ощущается неотделимым от задачи хранения Православия.
Какой же вывод из этих двух посылок? Он ясен до очевидности. Действительно, раз Церковь есть хранилище Христовой Истины, а Православное исповедание есть то именно исповедание, единственно в котором соблюдается и является непорочная Христова Церковь, то одно лишь стойкое пребывание в Православной Церкви и одна лишь абсолютная верность ей неложно обещает и дает человеку спасение.
- В свете такого понимания установки православного сознания становится понятным, в какой мере безпредметна самая постановка вопроса об органическом сближении Православия с инославными церквами, и, в частности, вопрос о так называемом «соединении церквей».
«Христианская Православная Церковь имеет значение Вселенской, – говорит профессор Новгородцев, проделавший столь характерный для лучших умов русской интеллигенции путь от идеализма до православной церковности, – не потому, что у неё есть церковная организация и миссионеры, а потому, что она носит в себе свойства всемирной и всепокоряющей Истины. Православному сознанию чужда и не понятна практика католицизма, допускающая возможность уловления в свои сети новообращенных внешними средствами дипломатии и пропаганды. Она исходит из мысли, что обращение к истинной вере обуславливается ее внутренним совершенством, помощью Божией, даром Духа Святаго».
- Знаменательно, что миссионерская энергия Православной Церкви, поскольку она не носит охранительного характера, всецело направлена на мир языческий, вне-христианский. Там, где Православию противостоит гордыня рационализма, какой бы вид таковой не принимал – оно умолкает: рационализм и Православие – несовместимы… Смыслом Церкви является жизнь во Христе. Борьба с грехом, культивирование святости («стяжание Духа Святаго»), распространение света Христовой истины (церковное «просвещение») – вот задачи Церкви, исчерпывающие её существование и достигаемые теми благодатными средствами, которые дарованы Спасителем. «Политическая задача у Церкви, в сущности, только одна. Это – задача установления взаимоотношений с рядом с ней стоящей светской властью. Задача эта разрешается далеко не однозначно и вообще не имеет какого-нибудь определенного решения, вытекающего из природы Церкви. Церковь – величина самодавлеющая и абсолютная, а светская власть – величина относительная и меняющаяся. Поэтому весьма велика амплитуда колебания во взаимоотношениях Церкви и власти светской, в зависимости от природы последней и поведения её. Эта амплитуда колебаний в перспективе мировой истории простирается от «симфонического» общения Церкви с светской властью, своей задачей ставящей принципиальное следование идеалу церковно-православному, до борьбы с властью, обладаемой предшественниками антихриста и им самим…
В свете такого понимания установки православного сознания становится понятным, в какой мере безпредметна самая постановка вопроса об органическом сближении Православия с инославными церквями, и, в частности, вопрос о так называемом «соединении церквей». Об этом хорошо писал перед самой Великой Войной высокопреосвящ. Антоний, тщательно обособлявший христианское доброжелательство от дела канонического общения:
- «… Можно спорить, можно объективно и добросовестно исследовать, где же истинная Церковь, от которой откололись для своей погибели все прочие вероисповедания и церкви: но говорить, что Церковь разделилась, что она потеряла свое единство в 9-м, или 11-м, или в 16-м веке, это значит не веровать Христу, сказавшему: « Созижду Церковь Мою и врата адова не одолеют ей»; это значит не веровать так, как учат нас древние Символы и Соборы: во едину святую, соборную, апостольскую Церковь; это значит не признавать апостола Павла, восклицающего: «Разве разделился Христос?» Это значит идти вразрез с той неотъемлемой верой всех христиан, что Церковь Христова пребудет едина и непоколебима во веки, и хотя от неё постоянно будут отпадать еретики, раскольники и закоренелые грешники, но этим никогда не уменьшится полнота её благодатных полномочий, не оскудеет святость, не прекратятся таинства, не умолкнет учение».
Значит, надо искать, где сохранилась истинная Церковь, и к ней идти или в ней пребывать и в неё звать, если кто уже там находится; значит не «братолюбие» нужно для объединения христианского мира, а отречение от своей гордости, от своих заблуждений…
- Что касается личного поведения членов Церкви Православной, то православная установка сознания и здесь ясна и определенна. Ощущение себя членом церковного целого предполагает и диктует безоглядочное и полное самоотдание себя Церкви и её святому руководству. Это – альфа и омега каждого здорового православного сознания: раз спастись можно только в Церкви, которая является обиталищем Святого Духа, то нет места в отношении к Церкви личному самосознанию, личной воле, личному чувству, намеренно обособляющимся от самосознания, воли, чувства общецерковных.
Войдя в ограду Церкви, Жуковский, со свойственной ему цельностью натуры и ясностью морального сознания, начисто освободился от всяческих поползновений самочинного умствования. В 1850 году он писал в одном частном письме:
«Все, что Церковь нам дала один раз на всегда, то мы должны принять безусловно верно также один раз на всегда. В это дело нашему уму не следует мешаться; ему принадлежит только акт этого принятия или, вернее, протокол этого принятия и потом применение к практической жизни. Иной философии быть не может, как философия христианства, которой смысл: от Бога к Богу…»
- Лишь взвесив и усвоив только что изображенное отношение Церкви к роли разума в вопросах веры, можно понять то исключительное значение, которое предает Православие так называемым «грехам ума», ставимым им в совершенно особое положение по сравнению с «грехами воли» - пусть самыми страшными и тяжкими.
Об этом вразумительно и сильно говорит епископ Никанор по поводу чина анафематствования, который имеет место в первое воскресение Великого Поста.
«Церковь изрекает анафему почти исключительно на прегрешения ума, а не воли, на грехи упорства, но не грехопадения по немощи: анафема не разбойникам, не преступникам разного рода. Но анафема отвергающим бытие Божие, искупление, бессмертие, будущий суд и т.п. Отчего это? Что тяжелее? Что гибельнее? Что преступнее?
Тяжелее, преступнее, гибельнее грехи ума. Грехи же воли неизбежны, все мы в беззакониях зачинаемся, во гресех рождаемся и грешим ежечасно. Пусть я разбойник, душегубец, грабитель, гнездилище многих и тяжкий преступлений. Но повергаюсь я в прах перед милосердием Божиим и вопию гласом разбойника на кресте: помяни мя, Господи, егда приидеши во царствии Твоем! Пусть мне стыдно, страшно взглянуть в глаза людям. Я повергаюсь пред всеми в прах: попирайте меня стопами, но простите меня грешного, отпустите, разрешите. И рабы Христовы простят , по заповеди Христовой обязаны простить… Прощай даже заблуждения ума, недоразумения, неведения в вере, предубеждения и суеверия, если они не упорны, если люди как дети колеблются ветром разных лжеучений. Ни одна христианская душа не есть вместилище непогрешимой всецерковной истины. Всякая более или менее погрешает в своих убеждениях. Но если кто сеет ложь упорно, как сам дьявол, отец лжи, сеет как человекоубийца для человекоубийства, для убийства душ, если кто восстает против утвержденной Христом, Его апостолами, всею Вселенскою Церковью, всеми возвышеннейшими умами христианского человечества истины, если кто не приемлет Царствия Божия, как кроткое и смиренное дитя, но гордо отвергает его, ка ожестелый враг истины – о! такой творит грех против Духа Святого. И сей грех, если не очищается покаянием, не отпустится человеку не в сей век, ни в будущий… Такой грех подрывает самые основы Церкви Божией, и она, как живое тело, защищая саму себя, испускает вопль боли своего материнского сердца: анафема! Однако же и здесь присовокупляет молитву: Отче, отпусти им – не ведят бо, что творят».
Опасаясь того, чтобы возгордившийся ум, начав испытывать тайны Божии, не уклонился в ересь, Церковь предусмотрительно налагает на него узду и изначала смиряет его.
- Нужно, значит, с самого начала указать разуму подобающее ему место и нужно суметь воспитать себя в таком понимании разума. Принципиально подсобный и подчиненный характер, присвоенный разумению в деле Богопознания, оттеняет митрополит Филарет. Он говорит: «Тайна гонит от себя прочь любопытство по тому самому, что она есть тайна. Она призывает к себе веру: впрочем, не возброняет ей мимоходом пользоваться пособием скромного размышления, для снятия с ее пути претыканий, которые бросает на него сомнение»…
Но, с другой стороны, не возникает же сомнения в том, что для спасения человека как существа разумно-свободного богопознание необходимо: вера не может, не должна быть слепой. Весь вопрос значит в том, как, каким именно путем надо искать приближения к Богу, если с такой осмотрительностью и с таким недоверием надлежит рассматривать пользу и значение разума в делах веры.
- Вот как учит в этом сложном и тонком вопросе и как подводит человека к правильному решению самый авторитетный русский церковный богослов, только что названный митрополит Филарет:
«Слово Божие, тайны Царствия Божия, спасительное учение и спасительные дела Христовы, без сомнения, суть предметы божественные: следственно, чтобы созерцать оные ясно и чисто, потребен человеку свет Божественный, свет Христов, свет Духа Святаго и отверзтие ума силою сего света. Доколе сие не совершилось в человеке, дотоле он, хотя и слышит слово Божие, и даже видит его действующим, не постигает его пространства, высоты и глубины, поелику духовно око его стоит в низшем свете естественном, и к сему только свету приспособленно…»
Поэтому горе тем, кто доверяет «естественному разуму» выше меры, кто хочет «естественный разум» поставить во главу угла в делах веры!
«Естественный разум, вознамерясь действовать без Христа, – говорит митрополит Филарет – не лишил ли себя самых останков духовного света, не посрамил ли себя неистовством, которого и в язычестве не видано, именно государственным законом провозгласил бы безбожие… И кто может поручиться, что его злоупотребление, безпорядок, болезнь не возвратятся многократно, в новых, по обстоятельствам, видах, с новой жестокостью, если вы оставите его без высшего попечительства, и предоставите ему независимое владычество; если прежде несбыточной от него заслуги, провозгласите его спасителем рода человеческого? Поистине, довольно печальных опытов для удостоверения, что самоспасение человечества естественными средствами и усилиями разума, есть не более, как мечтание и болезненный бред духовно недугующего человечества. Лучший и действительно спасительный подвиг разума человеческого к совершенству и блаженству человечества может состоять только в том, чтобы беспристрастно изведать и измерить свои силы, средства, недостатки, для сей великой цели; понять возможность, признать потребность откровения свыше; приближиться к велией благочестия тайне, положить к ее стопам свое оружие и свой венец, и предать себя в благородный плен, в свободное послушание вере в Бога, явльшагося во плоти».
- Итак, безжалостно обрезывая крылья разума, Церковь ясно указывает путь , которым должно идти для того , чтобы совершенствоваться на пути боговедения. Это путь духовного приближения к Богу. Бог есть Дух – и приблизиться к Нему можно, только просветив свой слабый и слепой «естественный разум» светом Христовой Истины.
- Что же нужно делать христианину для того, чтобы узреть этот свет, чтобы начать приобыкать к нему и, просвещаясь им, совершенствоваться в деле богопознания? Один только путь, прямой и верный знает Церковь и его только рекомендует своим членам: молитву.
Пока же молитвенный подвиг не подготовил христианина к богопознанию – беречься должен он упреждать пытливостью ума то, что даруется лишь смиренным, в чистоте их сердца. «Встречаешь ли непонятное в вере, – говорит митрополит Филарет, – не спеши любопытствовать или прекословить, в молчании внимай глаголу веры и терпеливо жди времени, когда глаголющий в притчах удостоит тебя изъяснением оных живым словом и опытом».
Итак, познать Бога можно только приближаясь к Нем; приближаться же к Богу можно, только совершенствуясь. А совершенствоваться нельзя иначе как только подвизаясь подвигом добрым в лоне Церкви Святой, под её прямым руководством, постепенно поборая в себе с её благодатной помощью «ветхого» человека и облекаясь в нового. Путь богопознания сливается таким образом с путем подвижничества неотделимо – причем подвижничества не самочинного и горделивого, а смиренного, исполненного безусловного, безоговорочного, самоотверженного послушания Святой Церкви.
Текст составлен по книге архим. Константина (Зайцева) «Чудо русской истории». Издание 2007 года.