В XIX веке российская цензура запретила тысячи книг и статей. Многие из них стали главными текстами эпохи — именно потому что были запрещены. Запрет был лучшей рекламой, которую власть могла придумать для неугодного автора.
Как это началось: Пётр и первая газета
Русская журналистика родилась в 1702 году — по воле Петра I. Первая газета «Ведомости» была государственной с первого номера. Не частной, не оппозиционной — именно государственной. Это принципиальное отличие от Европы, где пресса возникала как частная и сразу оппозиционная.
Пётр лично проверял корректуры «Ведомостей». На полях сохранившихся оттисков — его рукой: «сей статьи меж скобок в народ не пуща». Это первый задокументированный цензурный запрет в русской прессе. Никакого закона ещё не существовало — просто царская рука на полях.
Цензура была. Законов не было. Так продолжалось почти сто лет.
Екатерина II: цензура становится законом
Юридически цензуру в России учредила Екатерина II — указом от 16 сентября 1796 года. К тому моменту пресса существовала уже почти столетие, но никаких формальных правил не было. Всё решалось по обстоятельствам: что-то проходило, что-то нет, где-то смотрели сквозь пальцы.
Именно при Екатерине в 1771 году немецкий типограф Иоганн фон Гартунг получил право открыть первую в России вольную — то есть частную — типографию. До этого книгопечатание было исключительно государственным и церковным делом.
Появление частной типографии означало появление частного слова. А за частным словом тут же потребовался частный надзор.
Путаница ведомств — и как ею пользовались
Система цензуры в России XIX века была устроена запутанно — и это оказалось её главной слабостью.
Светская литература проходила через Сенат. Духовная — через Святейший Синод. Параллельно существовали цензурные комитеты при университетах, министерстве народного просвещения и тайная политическая цензура. Каждое ведомство действовало по своим правилам и нередко противоречило другим.
Книгу, запрещённую одним цензором, мог разрешить другой. Текст, не прошедший светскую цензуру, иногда выходил через церковную. Авторы это знали — и использовали. Рукопись подавалась в несколько ведомств одновременно в расчёте на то, что хотя бы одно пропустит.
Цензура была тотальной на бумаге. На практике — дырявой.
Новиков против Екатерины: спор в печатном виде
В 1769 году крупнейший просветитель эпохи Николай Новиков начал издавать сатирический журнал «Трутень». Журнал открыто полемизировал с Екатериной II — та сама издавала журнал «Всякая всячина» и считала себя покровительницей просвещения.
Новиков критиковал крепостничество, чиновничий произвол, невежество дворянства. Журнал расходился хорошо — читатели понимали, что за сатирическими образами стоит реальность. Несколько лет Новиков вёл открытую полемику с императрицей в печатном виде — и по очкам выигрывал.
В 1792 году Екатерина заключила его в Шлиссельбургскую крепость без суда и следствия. Просидел он там четыре года — до её смерти. Но тексты Новикова продолжали ходить по рукам.
Чаадаев: запрет как памятник
В 1836 году московский журнал «Телескоп» опубликовал «Философическое письмо» Петра Чаадаева. Текст был жёстким: Чаадаев писал, что Россия выпала из мировой истории, ничего не дала цивилизации и движется по кругу.
Реакция оказалась немедленной. Николай I написал на докладе министра народного просвещения: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной есть смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишённого». Журнал закрыли. Редактора Надеждина сослали в Усть-Сысольск. Цензора Болдырева — ректора Московского университета — уволили со службы. Самого Чаадаева объявили сумасшедшим и поместили под домашний арест. Целый год к нему приходил доктор для освидетельствования. Надзор сняли с условием «не сметь ничего писать».
Тираж журнала конфисковали. Письмо немедленно начало расходиться в рукописных копиях по всей образованной России. Те, кто никогда бы не прочитал статью в провинциальном журнале, теперь переписывали её от руки и передавали дальше.
Власть хотела уничтожить текст. Вместо этого она его обессмертила.
Рукописи вместо книг
Рукописное распространение запрещённых текстов в России XIX века было явлением массовым — задолго до того, как в XX веке появилось само слово «самиздат».
«Горе от ума» Грибоедова закончено в 1824 году — и сразу запрещено цензурой. Первая публикация на русском языке состоялась только в 1833-м, уже после гибели автора, с многочисленными купюрами. Полный текст без цензурных изъятий вышел лишь в 1862 году. Девять лет пьеса ходила по рукам в списках — их насчитывается несколько сотен, что соответствовало книжным тиражам того времени. Сам Грибоедов поощрял распространение рукописей — он понимал, что иначе пьеса до читателя не дойдёт.
Стихи Пушкина, запрещённые к публикации, расходились в списках. Герцен, вынужденный эмигрировать, издавал в Лондоне альманах «Полярная звезда» и газету «Колокол» — с 1857 по 1867 год, тиражом до трёх тысяч экземпляров — и контрабандой переправлял их в Россию. «Колокол» читал сам Александр II.
Логика была проста: запрещённый текст становился желанным. Прочитать его означало приобщиться к чему-то запретному — а значит, важному. Цензура создавала ауру значительности вокруг любого текста, которого касалась.
Цензура дошла до нот
К середине XIX века под цензуру попала даже музыка. Композиторам приходилось носить партитуры на проверку по несколько раз. Оперные либретто редактировались цензорами. Неугодные сцены вырезались или переписывались.
Оперы, ставившиеся в российских театрах, нередко переделывались до неузнаваемости. Действие переносилось в другие страны, имена персонажей менялись, политические коллизии заменялись любовными.
Цензор сидел не только в редакции. Он сидел в театральном кресле и в нотном листе.
Европа шла в другую сторону
Пока Россия выстраивала цензурный аппарат, Европа двигалась в обратном направлении.
В 1766 году Швеция первой в мире законодательно запретила государственную цензуру. За ней последовали Дания и Норвегия. В 1787 году США закрепили свободу слова в первой поправке к Конституции. В 1789 году свободу слова провозгласила французская Национальная ассамблея.
Пути расходились. Одни страны двигались к свободной прессе. Россия — к более разветвлённой цензурной системе.
Разрыв между ними к концу XIX века стал очевидным всем — включая самих цензоров.
Что осталось
Парадокс российской цензуры XIX века в том, что она не уничтожила ни одного значимого текста. Всё, что она пыталась вычеркнуть из публичного пространства — «Философическое письмо» Чаадаева, письма Белинского, стихи Пушкина, прозу Герцена — сохранилось и дошло до нас именно потому, что переписывалось вручную, передавалось тайно и читалось с особым вниманием.
Запрет превращал текст в событие. Власть это понимала — и всё равно запрещала.
Лучшего способа сохранить идею для потомков ещё не придумали.