Когда Олеся утром выходила из съёмной комнаты, хозяйка квартиры крикнула ей вслед:
— До вечера не принесёшь деньги — выставлю вещи на лестницу! Мне надоели твои «ещё пару дней»!
Олеся молча кивнула.
Объяснять было бесполезно.
Что последние серьги матери она продала неделю назад.
Что в кошельке осталось сто сорок три рубля.
Что вчера она пила чай без сахара, потому что сахар закончился, а купить новый было не на что.
Что сегодня — последний день, когда она ещё может делать вид, будто держится.
На улице моросил мелкий дождь. Холодный, липкий, противный. Он забирался под тонкое пальто, под кожу, в самую душу.
Но внутри у Олеси было холоднее.
Ей было двадцать восемь.
Ни мужа. Ни детей. Ни квартиры. Ни работы.
И, что страшнее всего, — ни одного человека, которому можно позвонить и сказать:
«Мне плохо. Помоги».
Полгода назад у неё была обычная жизнь.
Небогатая — но своя.
Мама пекла по воскресеньям яблочный пирог.
Жених Игорь строил планы на свадьбу.
Сама Олеся работала бухгалтером в небольшой фирме и даже откладывала понемногу на отпуск — впервые за много лет.
А потом судьба ударила сразу.
Сначала мать увезла скорая.
Инсульт.
Три дня реанимации.
Тишина в палате.
Белая простыня до подбородка.
Потом звонок из банка.
Потом долги.
Потом похороны.
Потом пустой холодильник.
А потом Игорь, который долго смотрел в пол, прежде чем сказать:
— Олеся… я встретил другую.
Она тогда даже не заплакала.
Только спросила:
— Когда?
Он не поднял глаз.
— Уже два месяца.
— Значит, пока я сидела у постели умирающей матери… ты строил новую жизнь?
— Не надо делать из меня чудовище…
— Не надо? — тихо переспросила она. — Хорошо. Не буду. Уходи.
И когда дверь закрылась, Олеся впервые поняла, как звучит настоящая пустота.
Не тишина.
Не одиночество.
А именно пустота — когда внутри будто вынули всё живое.
С тех пор она цеплялась за любую работу.
Мыла полы.
Раздавала листовки.
Сидела ночами за копейки, сводя чужую бухгалтерию.
Но денег не хватало.
Никогда.
И вот вчера она увидела странное объявление:
«Требуется женщина 25–35 лет. С проживанием. Высокая зарплата. Полное обеспечение. Особые условия обсуждаются лично».
Без названия фирмы.
Без подробностей.
Без требований к образованию.
Словно объявление писали в спешке.
Или для тех, кому уже всё равно.
Олеся позвонила.
Её пригласили сразу.
Теперь она сидела в роскошном кабинете, где одна люстра стоила, наверное, как вся её жизнь.
Напротив сидела женщина с лицом, на котором не отражалось ничего — ни сочувствия, ни интереса, ни тепла.
Только холодный расчёт.
Она долго листала бумаги, потом подняла взгляд.
— Вы нам подходите.
Олеся растерялась.
— Но… вы почти ничего не спросили.
— Мне достаточно было посмотреть на ваши глаза.
— И что вы в них увидели?
Женщина чуть склонила голову.
— Голод. Усталость. Отчаяние. И готовность согласиться почти на всё.
От стыда у Олеси вспыхнули щёки.
Но возразить было нечего.
Потому что это была правда.
Женщина сложила руки на столе.
И спокойно произнесла:
— Мне нужна не просто сиделка.
Пауза.
— Мне нужна фиктивная жена для моего неходячего пасынка.
У Олеси похолодели пальцы.
— Простите… кто?
— Законная супруга. По документам. На один год. С совместным проживанием. С исполнением роли любящей жены.
— Это… какая-то шутка?
— Я не шучу никогда.
— Но зачем?
Женщина встала.
Подошла к окну.
И тихо сказала:
— Потому что мой пасынок прикован к креслу. Потому что он ненавидит людей. Потому что он сломлен. И потому что, если он не женится до конца года, наследство в несколько миллиардов получит мой родной сын.
Она повернулась.
И впервые в её глазах мелькнуло что-то живое.
Опасное.
— Но если вы справитесь… ваша жизнь изменится навсегда.
Олеся ещё не знала, что в этот момент подписывает договор не о работе.
А о входе в дом, где любовь соседствует с ненавистью…
где улыбки скрывают предательство…
и где мужчина в инвалидном кресле окажется единственным, кто скажет ей правду:
— Беги отсюда, пока жива. Моя мачеха не оставляет свидетелей.
