Редакция должна сообщить, что всё описанное является вымыслом, герои не существуют, реальны лишь водка и пиво, ну, может и стихи Кариес, да и то...
......................
Автор решил отпраздновать свой День рождения в рюмочной. Вы скажете, что это пОшло и детям там не место, но тогда , где им место, скажите, и мы все, бросив пить, отправимся туда.
Сообщение об этом событии было заранее вывешено на двери заведения вместе со списком должников. Рядом стояла кружка, куда все желающие могли положить деньги в знак расположения к автору любимого здесь "Русского письма". Саныч назвал это подарком от заведения, а от себя добавил, что автор в этот день пьёт бесплатно. Кариес промолчала, ей было жалко денег, но она - такая, ей всего и всех жалко, натура такая, поэтическая.
Содержание объявления было таким: "Завтра, 40 апреля, состоится чествование Дня рождения нашего любимого писателя, чьё имя скрыто под псевдонимом "Русское письмо". Потом цифру 40 зачеркнули и написали 30, чтобы потомки не думали, что в N какой-то иной календарь. "Будет проведено общественное слушание постов "Русского письма" и желающие смогут получить автограф за символические 1000 рублей. Деньги пойдут в фонд голодающих писателей Палестины и на лечение последнего айятоллы!"
Кто такой этот "айятолла и даже Хомейни" (В. Высоцкий) и что написали писатели Палестины никто, разумеется, не знал и записываться не спешил.
Все не без причины полагали, что когда писатель накушается в хлам, то будет раздавать автографы бесплатно, если сможет, конечно.
Когда в городе N прошёл слух, что приедет автор блога, чья популярность может соперничать лишь с мессенджером МАКС, то начальство забеспокоилось, не случится ли какого безобразия, типа голого шествия поклонников или митинга с несогласованными лозунгами, но дало приказ почистить улицы и покрасить бордюры. Денег на это не было и были приглашены предприниматели, которым сделан ультиматум: Вы или платите, или завтра к Вам придёт пожарник Фёдор Николаевич! Памятуя, что последняя встреча с Фёдором Николаевичем стоила им сожжённых ларьков, бизнесмены согласились и ушли, проклиная про себя и всех русских писателей, кого смоли вспомнить, и "Русское письмо" особенно.
Участковый Васильич перекрыл движение на близлежащих улицах и переулках, он бы запретил доступ и на площади, но площадь в городе была одна, там стояла мэрия, поэтому туда и так никто не ходил.
На следующий день возле рюмочной собралась толпа. Такую в N видели лишь раз, когда мэром избрали известного бандита Лёху Плиточника, он тогда три дня всех поил сивухой с собственного ликёро-водочного завода. Умерло тогда немало, но те, кто остался жив, с гордостью констатировали: - то, что нас не убило, сделало нас сильнее.
И мало кто обратил внимание на старикашку с инвалидной палкой, прошмыгнувшего в дверь заведения. Все ждали богатыря в сияющих доспехах или его торжественного прибытия на трёх Гелендвагенах, а не какого-то подозрительного пенсионера, смахивающего на учителя истории местной школы.
Когда вышедший из подвала рюмочной Саныч, одетый в толстовку и кирзовые сапоги, блестящие по таком случаю как у кота то, что и должно блестеть без всякой ваксы, и гаркнул: - Чего стоим, кого ждём? - Пиво само себя не выпьет, а автор не перекрестится! - собравшиеся любители изящной словесности недоумевающе переглянулись. Как они могли пропустить торжественный въезд знаменитого писателя в Энск, сравнимый лишь со въездом Творца на осле в Иерусалим или давку на Ходынке?
Морда лица автора к тому времени приобрела так знакомый России пунцовый оттенок. Он беседовал с Кариес о её последнем сборнике стихов "Никто не хотел умирать, но пришлось", где освещалась извечная борьба добра со злом, в результате которой оставались только кости, до и то не все целые. Он держал в руках рюмку, пить из которой дозволялось только Санычу, да и то, лишь на День Тезоименитства Николая Второго.
Автора, автора! - скандировал народ, соскучившийся по острому русскому слову.
-А бить не будете? - почему-то спросил пенсионер, держась за инвалидную палку, как за спасательный круг!
Трибуну ему и стул, нет - кресло, а лучше трон! - неиствовали поклонники.
Ни трибуны, ни стула кроме как под "бесс имонде" Кариес (извините за французский старины Бодлера) в заведении не водилось, поэтому она уступила своё место гостю за стойкой, где он, разложив свои записи между кранами с пенным, приготовился у чтению нетленок.
- Но прежде чем наш глубоко уважаемый гость, почтивший своим (вышло почивший, почему-то) присутствием наш скромный приют начнёт, поздравим же его с Днём Рождения, а заодно с Днём его Ангела или правильнее сказать Архангела, -
- начал путаться Саныч, потерявший в суете записку со вступительным словом, которое написала ему Кариес, предвидя неминуемое замешательство, случающееся с Санычем пока он не принял на грудь свои 200 грамм.
- Ты нам ангелом не пой, мы учёные, ты людЯм все расскажи на собрании, - кто-то явно решил блеснуть знанием фольклора.
- Многое лета, многое лета, - запел басом отец Онуфрий, некогда бывший регентом хора при храме какого-то блаженного, но выгнанного оттуда за то, что выпил как-то весь кагор и не поделился с батюшкой.
- Многое лето, - подхватили посетители, успевшие пропустить пару кружек и остро нуждающиеся теперь в интеллектуальной закуске.
- К нам приехал, к нам приехал наш писатель дорогой, - запел не своим голосом бывший студент Эдик, изображающий одновременно Никиту Михалкова и цыганский хор, под гитару с которой не расставался. Гитара видала виды и была обвешана наклейкам чупа чупс и портретами певца Розенбаума.
Веселье нарастало, грозя перейти, как это часто бывает на русских свадьбах и поминках, в ту стадию, когда смысл собрания забыт, да и любой смысл тоже, а значит, обязательно случится что-то, своей мощью, затмевающее любую попытку вернуть собравшихся в человеческое состояние.
- Великолепно, прекрасно, - бормотал себе под нос писатель, судорожно записывая в блокнот жесты, взгляды и реплики народа, которые должны были украсить его следующий пост.
Он дошёл до последней сточки "Милостивые государи и государыни, не забудьте одарить рублём Вашего аффтора в его День рожденья" и старательно переносил на бумагу цифры счёта в Сбербанке, когда кто-то, окончательно забыв по какому поводу веселье, не заорал:
- А ты, очкарик, что записываешь?!Ты из службы занятости, а может из налоговой или ФСБ?
- Точно, будут бить, - грустно подумал писатель и спрятался под стойку.
Блокнот уже рвали и лишь кусочек, где значилось
Сбербанк 2202 2005 1958 7446
прилип к кружке с пивом и остался цел.
Друзья, кто найдёт этот обрывок, не теряйтесь и наградите автора Вашей любовью, будьте уверены, что все средства пойдут на исключительно благое дело, обернутся портвейном и будут выпиты за Ваше здоровье!