Этот дом стоял на краю деревни, у самого леса. Тёмный, почерневший от времени, с покосившимся крыльцом и наличниками, которые никто не красил лет пятьдесят. Местные обходили его стороной. Говорили, дом нехороший. В нём и до войны люди мёрли как мухи, и после войны никто подолгу не задерживался. А ещё — стучали.
Стук раздавался по ночам. Глухой, равномерный, из-под пола. Тук-тук-тук — три быстрых удара. Помолчит — и снова. Старухи крестились, мужики отмалчивались. Детвора боялась даже подойти к забору.
В 1990-м дом за бесценок купила семья переселенцев. Отец, мать, две дочки и сын. Радовались, что есть крыша над головой, что не в землянке. Занесли вещи, растопили печь, помыли окна. И стук — он начался с первой же ночи.
Мать проснулась в холодном поту. Села на кровати, прислушалась.
— Слышишь? — толкнула мужа.
— Мыши, — буркнул тот и отвернулся к стене.
Но мыши так не стучат. Мыши грызутся, шуршат, бегают. А тут — размеренный, медленный стук. Как будто кто-то сидит в подполе и выбивает ритм похоронного марша.
Ночью стук повторялся каждую ночь. Иногда — в полночь. Иногда — под утро. Иногда — среди бела дня, когда дом затихал. Дети боялись. Девочки спали в обнимку с матерью, вцепившись друг в друга. Мальчик, наоборот, смеялся. Он подходил к углу, где стучало, ложился на живот, прижимался ухом к доскам.
— Там девочка плачет, — сказал он однажды.
— Какая девочка? — испугалась мать.
— Не знаю. Она плачет и просит, чтобы её откопали.
Мать закрестилась. Позвала батюшку из соседнего села. Батюшка пришёл, покропил углы святой водой, прочитал молитву, отслужил панихиду. Стук стих на месяц. А потом вернулся. Только теперь он был сильнее, настойчивее, и сквозь доски пробивался шёпот: «Откройте. Мне холодно».
Отец взял лом, поддел половицу. Доска подалась не сразу — заржавела от времени. Но когда поддалась, открылась чернота подпола. Сырость, холод, запах тлена.
Отец заглянул внутрь. Пусто. Земля, глина, обломки кирпича. Ничего.
— Ничего там нет, — сказал он.
Но на следующий день старшая дочка нашла в углу косточку. Маленькую, истлевшую, почти труху. Она несла её на ладошке матери, как страшную драгоценность.
— Мама, это что?
Мать взяла косточку. Похожа на птичью. Но по форме — на детскую. Она заплакала. Вырыла в огороде ямку, положила косточку, поставила свечку. Прочитала «Отче наш», как умела.
И стук стих.
Насовсем.
Через год, случайно, местный участковый рассказал историю. В 1970-м, двадцать лет назад, в этом доме жила молодая семья. Папа, мама и дочка. Четырёхлетняя девочка. Девочка пропала — пошла в лес за ягодами и не вернулась. Искали — не нашли. Родители разошлись. Дом стоял закрытый, заколоченный досками.
Никто не знал, что ребёнок не уходил в лес. Никто не знал, что он умер в этом доме. Упал с печи? Задохнулся? Или рука матери была тяжела — никто не узнает. Тело нашли только в 2020-м, когда дом сносили экскаватором. Маленький скелет, в истлевшем платьице, обглоданный временем и землёй. Присыпанный золой, заваленный кирпичом.
Соседка, которая жила в доме напротив, стояла и смотрела.
— Я же говорила — стучит, — сказала она. — А вы не верили.
Новые хозяева построили новый дом. Светлый, из пеноблоков, с пластиковыми окнами. Говорят, там не стучит. Видимо, девочка успокоилась. Выкопали, перезахоронили, помянули. Поставили маленький крест на погосте — там, где хоронят безродных.
Я иногда приезжаю в ту деревню. Хожу на погост, стою у креста. Думаю о чужой боли, о чужой смерти, о том, как легко мы закапываем правду глубоко в подпол.
— Спи спокойно, маленькая, — шепчу я.
И мне кажется — ветер в ответ.