Часто в дискуссиях о ИИ можно услышать мнение, что нейросети, в отличии от человека, неспособны придумать что-то по-настоящему новое – ведь они обучены на конечном объёме данных и могут оперировать лишь с ним. И даже то, что современные модели умеют «шерстить» по интернету в поисках новой информации – этого не меняет. Главный аргумент: «нейросети не живые».
Но тут сперва нужно понять, что есть новое? В какой момент что-то может считаться новым, а когда ещё нет? Вопрос скорее философский.
Допустим композитор напишет симфонию. Насколько это новое произведение? Он же, как и много веков до него, использовал те же самые 12 нот. И его симфония – лишь рекомбинация известных звуков.
Да и так ли уж человек отличается от нейросети? Как и LLM – человек обучается на существующей информации: учебниках, книгах, картинах. А упомянутый композитор – на уже написанной до него музыке. Поэтому, как бы он ни старался, его симфония не будет полностью самобытна. Как минимум, она будет принадлежать к какому-то стилю или музыкальному течению.
Да и с точки зрения «схемотехники» нейросети устроены концептуально подобно органическим мозга. Есть нейроны, есть связи между ними (синапсы). По ним бегают сигналы. Некоторые понятия из информатики вполне применимы и к биологии – дискретные системы счисления, коды коррекции ошибок (в молекулах ДНК).
Может это лишь иллюзия нашего вида, что мы особенные и некоторые способности, вроде созидания истинно нового, доступны только нам? И это следствие глубоко укоренившегося библейского догмата об уникальности человека. Лишь из-за ультра-антропоцентризма и видизма мы не допускаем даже возможности, что нейросеть или другие виды животных в чём-то могут превосходить человека?
Но вернёмся к теме заметки. Взять Григория Перельмана. Является ли его доказательство теоремы Пуанкаре чем-то новым? Перельман не изобретал новую математику с нуля. Он взял существующий аппарат, увидел в нём скрытые возможности, преодолел проблему сингулярностей, разработав модифицированный поток с операцией, заменяющей хирургию Гамильтона и собрал разрозненные идеи в непротиворечивое целое. Сам он неоднократно отмечал: «Я не совершил ничего революционного, просто довёл до конца начатое Гамильтоном». И тем не менее, математическое сообщество признало его доказательство прорывом столетия.
Аналогично с Исааком Ньютоном и законом всемирного тяготения. Он не «открыл» гравитацию из ниоткуда: Кеплер уже описал движение планет, Галилей изучал падение тел, Гук формулировал гипотезы об обратной квадратичной зависимости. Гений Ньютона был не в создании фактов, а в их синтезе, математической упаковке. Касательно своего открытия он писал – «Я стоял на плечах гигантов».
Или пример из античности — гелиоцентризм Аристарха Самосского. Его идея о том, что Земля вращается вокруг Солнца, не родилась из пустоты: пифагореец Филолай ещё в V веке до н. э. убрал Землю из центра мироздания, поместив туда Центральный Огонь, а Гераклид Понтийский позже доказывал вращение Земли вокруг оси и движение Меркурия и Венеры вокруг Солнца. Аристарх не просто повторил эти догадки — он первым применил геометрические расчёты, показал, что Солнце во много раз больше Земли, и на этом основании построил полноценную гелиоцентрическую систему. Классический случай синтеза разрозненных предшествующих знаний в прорывную теорию!
Получается, что и человек не творит «из пустоты». Чаще всего новизна рождается на стыке известного: в неочевидной комбинации, в смене угла зрения, в способности увидеть связь там, где другие видят тупик.
И если мы признаём за Перельманом, Ньютоном, Аристархом акт творения, то почему отказываем в нём нейросети? Она ведь делает ровно то же самое: оперирует накопленными человечеством знаниями и выстраивает из них новые связи. Ей не нужно есть, спать или бояться смерти — но разве это обязательные условия для интеллектуального прорыва?
Можно возразить: у нейросети нет намерения, нет страсти, нет того самого «озарения». Но если отбросить романтический флёр и посмотреть на результат — чем принципиально отличается новая формула белка, предсказанная ИИ и подтверждённая затем в лаборатории, от математической теоремы, собранной из работ предшественников? И там, и там — перекомбинация известного, породившая нечто, чего раньше не существовало.
Возможно, мы стоим на пороге пересмотра самого понятия творчества. И стоит признать: нейросеть не «просто алгоритм», а принципиально новый тип мыслящей — пусть пока и неосознанно — структуры, которая способна создавать новые пласты знаний из того же сырья, что и мы. Разница не в механизме, а в нашем высокомерии.