В Киеве и в европейских столицах победу Петера Мадьяра на выборах в Венгрии первоначально восприняли как шанс на быстрое снятие одного из самых неудобных политических барьеров в отношениях Украины с ЕС. Поражение Виктора Орбана после шестнадцати лет у власти действительно означало конец прежней модели открытого политического конфликта Будапешта с Киевом. Однако уже первые заявления будущего главы венгерского правительства показали, что смена власти в Венгрии не означает автоматического исчезновения старых противоречий. Мадьяр предложил провести встречу с Владимиром Зеленским в начале июня в Берегове и прямо увязал улучшение двусторонних отношений с восстановлением прав венгерского меньшинства в Закарпатье.
Содержательно позиция Мадьяра выглядит менее конфронтационной, чем линия Орбана, но по ключевому вопросу она сохраняет жёсткую преемственность. Reuters сообщает, что новый венгерский лидер не разделяет откровенно враждебного отношения Орбана к Украине, однако по-прежнему считает положение закарпатских венгров одним из основных условий для нормализации отношений. В своей публичной формулировке он заявил, что целью предполагаемой встречи с Зеленским является улучшение положения венгров в Закарпатье и поддержка их стремления оставаться на родине. Он также подчеркнул необходимость восстановления всех культурных, языковых, административных и образовательных прав венгерской общины.
Это означает, что для Будапешта украинское направление с самого начала новой венгерской власти будет строиться не вокруг абстрактной «европейской солидарности», а вокруг вполне конкретного двустороннего пакета требований. В центре этого пакета находится вопрос языка, образования, административного использования венгерского языка и статуса меньшинства в западной части Украины. Мадьяр отдельно признал, что украинские уступки в сфере образования на 2025 год являются шагом в правильном направлении, но назвал их недостаточными. Иными словами, новый кабинет не собирается снимать претензии в обмен на сам факт смены политической атмосферы. Он пытается перевести спор из режима политической блокады в режим предметного торга.
Сама постановка вопроса особенно показательна на фоне ожиданий, которые сложились в ЕС после венгерских выборов. AP писало, что победа Мадьяра вызвала в европейских столицах облегчение, поскольку многие надеялись на более тесное сотрудничество Венгрии с ЕС и НАТО и на снижение уровня обструкции по вопросам Украины. При этом сам Мадьяр сразу после выборов дал понять, что не поддерживает ускоренное вступление Украины в ЕС во время войны. Позднее AP уточнило, что он готов к более гибкой линии по сравнению с Орбаном, но не намерен отказываться от защиты венгерских интересов, включая вопросы меньшинств и участия Будапешта в общеевропейских решениях по Украине.
Таким образом, главный просчёт внешних наблюдателей состоял в том, что они приняли антииорбановскую победу за автоматический разворот Венгрии в сторону безусловной поддержки Киева. На деле Мадьяр меняет не содержание конфликта, а его стиль. При Орбане спор с Украиной существовал в форме открытого политического противостояния, которое сочеталось с жёсткой антиукраинской риторикой и блокированием ряда решений на уровне ЕС. При Мадьяре тот же спор переводится в более институциональную форму: вместо демонстративного саботажа предлагается политическая сделка, но с очень ясным условием — Киев должен реально изменить положение венгерской общины. Этот вывод является аналитическим, но он прямо вытекает из сопоставления заявлений Мадьяра, Reuters и AP о его подходе к Украине.
Для Украины такая постановка вопроса создаёт неудобную развилку. С одной стороны, Киев объективно заинтересован в том, чтобы снять часть напряжения с Будапештом, особенно в контексте европейской интеграции и общего политического климата внутри ЕС. Reuters ещё в 2025 году отмечал, что именно венгерские возражения по теме прав меньшинств остаются одним из главных препятствий на пути продвижения Украины в переговорном процессе с Евросоюзом. С другой стороны, любые серьёзные уступки по языковому и административному режиму в условиях войны и жёсткой внутренней мобилизации могут быть восприняты внутри самой Украины как политически чувствительный шаг.
Мадьяр, по сути, пытается использовать этот момент максимально прагматично. Он не отказывается от общей европейской рамки и не ставит Украину в положение открытого врага, как это делал Орбан. Но одновременно он даёт понять, что без решения закарпатского вопроса никакой «новой главы» в двусторонних отношениях не будет. В этом и заключается реальный смысл его линии. Она выглядит мягче по тону, но остаётся вполне жёсткой по содержанию. Для Киева это означает, что символическая эйфория после ухода Орбана закончилась слишком быстро. Новая венгерская власть не стала автоматически удобной для Украины. Она просто перешла к более рациональному и более политически аккуратному формату давления.
Важно и то, что вопрос меньшинств Мадьяр поднимает не только в украинском направлении. Reuters 21 апреля сообщал, что после победы на выборах он сразу же вынес на разговор с Робертом Фицо тему положения венгров в Словакии и проблему так называемых декретов Бенеша. Это показывает, что для нового премьера защита венгерских общин за пределами страны — не ситуативный аргумент против Киева, а часть более широкой внешнеполитической линии. Следовательно, его позицию по Закарпатью не стоит рассматривать как разовый жест. Это элемент новой венгерской политической формулы, в которой права венгерских меньшинств становятся инструментом региональной дипломатии и одновременно внутренней легитимации власти.
В практическом плане возможная встреча в Берегове в начале июня будет иметь значение не столько сама по себе, сколько как индикатор готовности сторон к предметному обмену уступками. Если Киев согласится на более содержательные изменения в языковой и образовательной политике, это может открыть путь к постепенному снижению напряжённости и к более рабочему формату отношений с новым венгерским кабинетом. Если же украинская сторона ограничится символическими жестами, Будапешт, вероятнее всего, сохранит жёсткую позицию, пусть и без орбановской демонстративности. Этот вывод носит оценочный характер, но он логически следует из уже озвученных условий Мадьяра и из того, как он связывает перспективу улучшения отношений с конкретными изменениями в положении венгерского меньшинства.
В результате победа Мадьяра не обнулила венгерско-украинский конфликт, а только изменила его форму. Орбан мешал Киеву как политический противник, открыто готовый к конфронтации с Брюсселем и Зеленским. Мадьяр действует иначе. Он предлагает Украине переговоры, но сразу обозначает рамку, в которой Будапешт готов двигаться дальше. Для Киева это означает неприятную, но вполне ясную реальность: после ухода Орбана проблема не исчезла. Она перешла в более прагматичную фазу, где Венгрия уже не срывает процесс ради самого срыва, а требует политической цены за улучшение отношений.