В различных литературных источниках встречаются тексты воспоминаний людей, ставших свидетелями сброса колоколов. Особенно на меня произвело впечатление то, как повествует в дневниковых записях на эту непростую тему Михаил Пришвин. У него хранилась коробка с надписью «Когда били колокола», в которой были сотни негативов сделанных им фотографий зимой 1929-1930 гг. Это уникальные кадры. Насколько страшные, настолько и исторически ценные (несколько кадров в комментарии). Вбейте в поисковик, ознакомьтесь. Это чтение сложное, вызывающее большую гамму чувств. Изложенное буквально «приглашают» читателя сделать шаг в то время, когда происходило непоправимое, предлагает стать свидетелем некоторых событий конца 30-х гг.
А вот современные авторы писали про тот период часто используя слог метафор: тут и «смолкнувший голос церкви», и «по ком звонит колокол», и про трагедию гибели церковного пения.
Для контраста к вышесказанному мне бы хотелось вскользь упомянуть про книгу (Издательский Дом «Атеист») в 1929 г. «Церковные колокола на службе магии царизма», выпущенную тиражом в 10.000 (Да! Десять тысяч!) экземпляров. В которой, понятное дело, многое излагалось под «нужным» углом во имя новой политики.
«С грохотом летел 500-пудовый колокол и врезался конусом в землю… Быстро сооруженный копер поднимал грузную 20-пудовую «бабу», которая неумолимо откусывала 30- и 40-пудовые куски» - из заметки секретаря владимирского губисполкома Сорокина (инициалы не найдены).
В 1918 г. Совет народных комиссаров выпустил декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». В этом правовом акте черным по белому было доходчиво изложено, что Церковь лишилась юридических прав, прав на имущество, дополнительно было запрещено преподавание религиозных вероучений в учебных заведениях. Совнарком приравнял набатный колокольный звон к контрреволюционному деянию.
1922 г. запомнился декретом «Об изъятии церковных ценностей», а 1923 г. специальным постановлением, где было разрешено изымать колокола закрытых церквей и национализированных монастырей.
Пришедшие в движение (1917 г.) шестеренки сложного механизма, сметающего всё на своем пути, лишь набирали оборот. Фоном этому действию (на протяжении многих лет) служили атеистическая пропаганда (антипасхальная и антирождественская политика) и непрекращающаяся смена власти.
В газете «Рабочий путь» (1929 г.) были опубликованы следующие строки: «… сейчас в напряженнейший момент социалистического строительства колокольная бронза, пребывающая до сих пор мертвым капиталом на звонницах церквей, должна быть изъята для укрепления нашей промышленности и сельского хозяйства».
И.В.Сталин охарактеризовал 1929 г. как год «Великого перелома».
Но особенно мне запомнилось строки (не нашла точной датировки и кто автор), где языком, лишенным эмоций, дается расклад: церковный звон сменили гудки заводов.
Михаил Пришвин вспоминал (про Троице-Сергиеву Лавру): «Как по-разному умирали колокола. Большой, Царь, доверился людям в том, что они ему ничего худого не сделают, дался опуститься на рельсы и с огромной скоростью покатился. Потом он зарылся головой глубоко в землю… Карнаухий как будто чувствовал недоброе и с самого начала не давался, то качнется, то разломает домкрат, то дерево под ним трескается, то канат оборвется. И на рельсы шел неохотно, его потащили тросами…»
Скажу за себя: чувствуется опустошенность после просмотра архивных черно-белых кадров кинохроник. «Завоеватели» празднуют свою нечестную «победу», улыбаясь на сотворенное ими. Знали бы они…