Глина под ногтями у неё была всегда. Ещё с художественного училища, где она, первокурсница с тяжеленной косой до пояса, сидела за гончарным кругом и чувствовала, как податливая масса оживает под ладонями. Керамика была её дыханием. Изделия из шамота, покрытые молочной глазурью, получались шершавыми и тёплыми, как человеческая кожа. Она верила, что когда-нибудь у неё будет своя мастерская. И она появилась.
Их общая с Павлом мастерская.
Павел был скульптором. Настоящим, с дипломом Суриковского, с амбициями, от которых захватывало дух. Они познакомились на выставке молодых художников в Нижнем. Она показывала своих «глиняных птиц» — трогательных, с тонкими, ломкими шеями. Он стоял перед её витриной полчаса, потом подошёл и сказал: «У ваших птиц души больше, чем у моих бронзовых истуканов». Через полгода они поженились. Ей было двадцать шесть, ему тридцать. Они сняли подвал в старом доме на Ильинке, поставили печь для обжига, два гончарных круга, закупили глину. Над входом повесили самодельную табличку: «Мастерская П. и Л. Кречетовых». Павел и Лада.
Первые пять лет были счастливыми. Они работали как одержимые. Он лепил свои скульптуры — монументальные, странные композиции из металла и камня. Она крутила горшки, чашки, вазы. Её посуда продавалась на ярмарках и приносила основной доход. Павел посмеивался: «Моя кормилица». Ему неловко было, что его «серьёзное искусство» не кормит, но она никогда не попрекала. Она верила в его талант. Верила, что однажды его заметят.
Заметили. Только не его одного.
Алиса Волынская, галеристка из Москвы, приехала в Нижний за «новыми именами». Увидела «бронзовых истуканов» Павла — и пришла в восторг. «Это европейский уровень. Я хочу сделать вам персональную выставку». Павел светился. Лада радовалась за мужа. Она не заметила, как в их доме появился третий.
Алиса была не просто галеристкой. Она была хищницей с дипломом Сорбонны, цепким умом и привычкой брать всё лучшее — в коллекцию, в оборот, в личное пользование. Павел стал уезжать в Москву. Сначала на день, потом на неделю. Лада оставалась в мастерской одна. Крутила горшки. Обжигала. Глазуровала. Писала мужу длинные сообщения, на которые он отвечал всё короче.
Когда она родила — мальчика, назвали Яшей, в честь Пашиного деда, — он не был рядом. Был на открытии своей выставки в Центре современного искусства. Лада смотрела на спящего сына и чувствовала, как внутри остывает печь.
Павел вернулся, когда Яше было три недели. Вошёл в мастерскую, оглядел разбросанные пелёнки, сушилки с бутылочками, таз с детскими вещами — и скривился.
— Лад, это невыносимо. Это не мастерская, а прачечная. Ты не можешь здесь работать с ребёнком. Я не могу здесь работать с ребёнком.
— Хорошо, Паш. Я сниму отдельное жильё для нас с Яшей.
— Нет, — сказал он тихо и очень твёрдо. — Я уезжаю в Москву. Алиса делает мне карьеру. Ты не можешь оставить мастерскую — мы за неё платим. Ты не можешь бросить заказы. Ты не можешь бросить меня, — добавил он, цинично усмехнувшись. — Потому что без тебя всё развалится.
Он уехал в тот же вечер. Забрал свои скульптуры, инструменты, половину общих денег. Оставил ключ. Лада стояла в дверном проёме с Яшей на руках и смотрела, как такси скрывается за поворотом. Алиса сидела на переднем сиденье.
Первые месяцы она ещё ждала. Что одумается. Что приедет хотя бы на Яшин день рождения. Что позвонит. Павел не звонил. Он присылал алименты — аккуратно, без задержек, как платят за неудобство. Мастерскую пришлось переделать: убрать его постаменты, заложить его печь кирпичом, чтобы не бередить. Она наняла няню на полдня и работала, работала, работала. Глина спасала. Гончарный круг был единственным, что не предавало.
Через три года она узнала, что Павел женился на Алисе. У них родился ребёнок. Ещё через два года — что они развелись. Алиса ушла к более перспективному художнику, Павел запил, его выставки перестали продаваться. Лада слушала эти новости от общих знакомых, но внутри ничего не отзывалось. Она перестала носить его фамилию. На вывеске над мастерской теперь значилось просто: «Лада. Керамика».
Прошло десять лет. Её мастерская переехала из подвала в светлое помещение на Большой Покровской. Яша рос, ходил в художественную школу, лепил из глины динозавров. Лада открыла интернет-магазин, наняла двух помощниц, участвовала в международных выставках. Её «глиняные птицы» стояли в частных коллекциях по всей Европе. Она больше не вспоминала Павла. Вернее, вспоминала, но только когда смотрела на Яшу — тот был его копией. Даже руки держал так же, когда мял пластилин.
Он позвонил в воскресенье утром. Голос был сиплый, но она узнала его сразу.
— Лада? Не вешай трубку. Я в городе.
Она не повесила. Сидела на кухне, пила чай, слушала. Ей было интересно — как слушают старую пластинку, которую когда-то любила, а теперь не понимаешь, что в ней нашла.
— Я изменился. Совсем. Я не пью уже год. Я хочу увидеть тебя. И Яшу.
— Зачем?
— Я должен объяснить. Должен посмотреть тебе в глаза.
Она согласилась. Не из любопытства. Из спокойной, уверенной потребности закрыть гештальт. Встретились в парке, на лавочке. Он пришёл — постаревший, с нездоровой кожей и потухшими глазами. Руки дрожали. Те самые руки скульптора, которые когда-то мнили себя создателями бронзовых титанов.
— Ты всё такая же, — сказал он, разглядывая её. — Красивая. Только седая.
— Да. Седая. Ты говорить хотел.
Он заговорил. Долго, сбивчиво — об Алисе, о предательстве галеристов, о том, как всё пошло прахом. Он признавал ошибки — впервые за десять лет. Говорил, что жил с чувством вины. Что Лада была единственной, кто в него верил. Что он был идиотом. Что хочет попробовать снова.
Лада слушала. Молча. Когда он замолчал, она достала из сумочки старый, поцарапанный ключ с брелоком в виде маленькой птички — точно такой же, какой висел на их двери десять лет назад. Положила ему на ладонь.
— Это твой экземпляр. Ты забыл его тогда. Я хранила, думала — вернёшься за ключом. Ты не вернулся даже за ключом, Паша. А теперь ты хочешь вернуться за мной?
Он смотрел на ключ, и лицо его кривилось.
— Ключ ещё подходит к замку, — сказала она спокойно. — Но только к замку от старого подвала. А я там больше не живу. И не работаю. И не люблю там.
Она встала со скамейки, поправила сумку на плече и пошла по аллее, не оборачиваясь. В спину ей дул апрельский ветер, пахло первой зеленью, и где-то высоко кричали птицы — настоящие, живые, не глиняные. В кармане пальто завибрировал телефон — Яша прислал фото: их кошка родила котят. Лада улыбнулась. Нажала «сердечко».