10 мая 1975 года меня призвали в Советскую армию. Сначала я прошел обучение в сержантской школе в орловско-тульских лесах, недалеко от Спасского-Лутовинова — родины писателя Ивана Тургенева. Затем меня направили в полк, который стоял в горах Кабардино-Балкарии. Там я служил водителем автомобиля «Урал-375» в автомобильном батальоне. Вот несколько воспоминаний о моей армейской службе.
Моя импровизация
Бывает же такое… Понравилась песня с первого раза, как только появилась в эфире, запала в душу и осталась там на всю жизнь. А иногда с ней даже связаны какие-то важные события. Так вышло у меня с песней Яна Френкеля и Инны Гофф: «Скоро осень, за окнами август. От дождя потемнели кусты…».
В 1975-м я служил в армии водителем грузовика «Урал-375». Осенью мы проводили техническое обслуживание машин, и во время ремонта я сильно ушиб руку, в сердцах прокляв свою шоферскую должность. Вернувшись в казарму, встретил ребят из музыкального взвода — раньше я уже проговаривался им, что играл в эстрадном оркестре на саксофоне. Музыканты тут же пригласили меня в клуб: «Покажи, на что способен».
В солдатском клубе на сцене стояло пианино, на котором лежали саксофон-тенор и толстая подборка нот популярных советских песен.
— Сыграй что-нибудь, — попросили меня.
Вот так, с бухты-барахты, исполнять на инструменте, который в одиночку, без аккомпанемента, звучит не слишком-то привлекательно? Но делать нечего, требовалось показать себя во всей красе.
Я раскрыл книгу. Через несколько страниц наткнулся на ту самую песню про август, которая давно мне нравилась. Мог бы сыграть её, даже не глядя в ноты.
— Тут и аккорды прописаны… Подыграйте кто-нибудь на фоно, — попросил я ребят.
Прослушав вступление, начал вести главную тему. Первый куплет, второй. Мне показалось, что звучит монотонно. И тогда я стал импровизировать. Впервые в жизни!
До этого момента я уже несколько лет играл в оркестре. Однажды наш руководитель, Григорий Гаврилович Сухобоков, написал партитуру новой пьесы — инструментальной обработки одной песни «Битлз». У каждого инструмента была своя партия: у тромбона, трубы, гитары, «ионики». Я стал читать свою строчку и вдруг наткнулся на место без нот, где стоял лишь знак, означавший, что я должен что-то играть.
— Что это? — спросил я у Сухобокова.
— Импровизация.
— А как это делается?
Он поднял руки, дал отсчёт, и оркестр сыграл вступление. Когда подошло моё время, я лишь пожал плечами. Тогда Сухобоков вскинул свою трубу и показал, как мелодия рождается в голове и тут же превращается в звук. Все ноты попадают не только в такт, но и в тон, не вызывая ни малейшей дисгармонии. Напротив, пьеса обретает новые краски и интонации. Здорово! Но я так пока не умел.
Эту пьесу мы не раз играли на танцах и концертах, и каждый раз, когда наступал момент моей импровизации, Сухобоков ждал прорыва. Но так и не дождался, хотя к тому времени я довольно прилично овладел инструментом. Мог сыграть любую знакомую мелодию на слух, навскидку, словно меня просили насвистеть её губами. Однако одно дело — воспроизвести уже известное, а другое — сочинять на ходу, мгновенно воплощать и при этом оставаться в рамках заданной гармонии и тональности. Это совсем иное свойство музыканта.
И вот оно проявилось в заштатном солдатском клубе, когда решался вопрос: возьмут меня в оркестр или нет. Это свойство родилось внезапно, во время исполнения песни про август.
Диверсант с саксофоном
По тревоге каждый солдат должен знать, что делать. Быстро встать, одеться, в оружейной комнате взять автомат, штык-нож — и на построение. Командир роты поставит задачу — и по машинам. На полигоне по периметру выставляется охрана, расчехляются ракетные установки, начинаются стрельбы...
Учения длятся несколько дней. Солдаты живут в палатках, едят из полевых кухонь.
Всё расписано по нотам. У каждого взвода, роты, батальона — своя конкретная задача.
Долгое время в нашем полку не было конкретной задачи только у музыкального взвода. Мы, музыканты, тоже быстро вставали, одевались и... бежали в солдатский клуб. Расстилали шинели кто на полу, кто на зрительских креслах — и продолжали досматривать прерванные сны.
Музыкантам завидовали. Задавали ехидные вопросы начальству: мол, почему музыканты «балдеют», когда остальные выполняют боевые задачи? Ведь в военное время всем придётся защищать страну.
И вот нашёлся умник — начальник штаба полка полковник Крещенов по прозвищу Крёстный отец. Он-то и решил найти дело для музыкантов во время учений.
И не только во время учений. В период, когда солдаты старшего призыва уже отслужили и отправились по домам, а новички ещё не прибыли в часть, ощущалась нехватка людей для охраны секретных объектов.
— Вот пусть музыканты и отведают прелести настоящей охранной службы.
А это значит: четыре часа бродишь вокруг объекта с автоматом за плечом и полной обоймой боевых патронов, потом четыре часа дрыхнешь в караулке — и снова заступаешь на пост. И так круглые сутки.
Я так и не научился сразу засыпать после возвращения в караулку, не высыпался за отведённые на отдых четыре часа. Поэтому, приходя на пост, тут же валился на землю в тулупе и давал храпака. Наш полк располагался в горах. Однажды пробудился от того, что под тулупом зашевелилась земля. Сперва показалось, что это сон. Вернувшись в караулку, выяснил: землетрясение. Стол, кровати, лампа под потолком — всё качалось.
Позже Крёстный отец придумал ещё одно новшество. Во время разводов и парадов каждая рота обычно проходила по плацу, исполняя по команде «За-пе-вай!» какую-нибудь походную песню. Разумеется, не у каждого воина имеется слух, и начинали петь кто в лес, кто по дрова. Но Крещенова это не волновало. У него у самого глотка была лужёная, командуя парадом, он преображался — не отдавал приказы, а пел. Его голос разлетался эхом далеко за территорией части.
— Полк, равняйсь! Сми-и-и-р-р-рно! На пра-а-аво! По-ротно, на одного линейного дистанции... Шаго-о-м ма-а-арш!
В это время полковник Крещенов священнодействовал.
Так вот, он решил, что оркестр должен аккомпанировать каждой роте. И получилось, как у дедушки Крылова: «Запели молодцы: кто в лес, кто по дрова. И у кого что силы стало. В ушах у гостя затрещало, и закружилась голова». Думаю, даже человек без музыкального слуха сразу услышал бы эту какофонию.
— Вы что играете? — спросил Крёстный.
— Играем по нотам, — ответили мы.
— А вы как поёте? — спросил он у солдат.
— Как умеем, так и поём, — ответили ему. — Мы в хор не записывались.
Короче, новацию отменили. Но изобретатель не остановился. Видимо, на музыкантов у него был зуб, а современную молодёжную музыку он и вовсе считал происками империализма.
Однажды солдатский радиоузел по просьбе наших оркестрантов включил новый хит «Песняров». Что тут было! Крещенов решил, что в солдатский клуб затесались диссиденты.
И тогда он постановил, что, помимо командира музыкального взвода в звании прапорщика, у оркестра должен появиться ещё и музыкальный руководитель с консерваторским образованием — гражданское лицо. Нашлась такая дама, жена одного из офицеров полка.
Дело в том, что, помимо основных обязанностей, музыкальный взвод часто задействовали на похоронах ветеранов войны и видных военачальников гарнизона. А в выходные и праздничные дни мы меняли дудки на гитары и играли на танцах в Доме офицеров.
И вот накануне Нового года дама с консерваторским образованием явилась в клуб проверить нас на профпригодность. Сразу объявила просьбу жён офицерского состава: во время новогоднего вечера музыканты не должны маячить на сцене в солдатском обмундировании — это смущает офицеров, не позволяет им раскрепоститься, шампанское в горло не лезет. Посему музыкантам надлежит переодеться в гражданское платье. А поскольку таковое отсутствует, в ход пойдут костюмы из танцевального кружка. Кому достанутся казачьи шаровары, кому косоворотки — кому что придётся по размеру.
— Ну а теперь расскажите и покажите, над чем вы сейчас работаете, — продолжила она.
В тот момент мы готовили выступление к юбилею председателя президиума Верховного Совета автономной республики, на территории которой находился наш полк. Поручая нам это почётное задание, начальство расписывало достоинства юбиляра. Нам разъясняли, что председатель президиума — это всё равно что президент иной страны. И если взять всех здравствующих ныне президентов мира, то наш — единственный из них не просто чиновник, не просто президент, а ещё и Поэт с большой буквы. Он издал несколько сборников стихов, на некоторые были написаны песни; одна из них, довольно популярная в прежние годы, называлась «Тачанка». Мы также должны были исполнить песню на его стихи, посвящённую партизанам.
— Начинайте, я слушаю, — попросила дама.
Наш гитарист Володя П. из Харькова с юных лет был воспитан на англоязычной рок-музыке и ничего на русском раньше не пел. Поэтому стихи президента-поэта он стал исполнять с явным английским акцентом. Скажем, слово «ветви» у него звучало как «wetwy». Это сильно расстроило нашу музыкальную руководительницу, и она потребовала поработать над более чётким произношением текста.
Кроме юбилейного концерта мы разучивали одну песню из нового тогда альбома Queen — «Богемскую рапсодию». Довольно сложное произведение не только в вокальном, но и в инструментальном смысле: в нём органично сочетаются приёмы хард-рока и классической музыки. Одна загвоздка — нельзя исполнять на «империалистическом» английском языке. Готовясь к встрече с консерваторской дамой, я сочинил на мелодию «Богемской рапсодии» рифмованный текст молодёжно-туристического содержания: «Дороги зовут. Наша молодость мчит нас вперёд...» — и так далее.
Сыграв несколько первых тактов, мы увидели, как у дамы отвисла челюсть. Она не ожидала, что мы способны сыграть такую сложную в музыкальном смысле вещь.
— Покажите партитуру, — попросила она.
— Партитуры нет. Мы играем на слух, с пластинки...
— Ну, знаете, тогда мне здесь делать нечего...
И она ушла.
Однако Крещенов не унимался. Он решил, что во время следующих учений музыканты всё-таки примут участие — в качестве... «диверсантов». Когда полк расположится лагерем на большой лесной поляне и выставит охранение, мы должны незаметно проникнуть в расположение и совершить террористический акт. Как говорится, на то и щука, чтобы карась не дремал. Нас предупредили: во время учений каждый из охранения получит по три холостых патрона, так что «диверсанты» могут не опасаться за свою жизнь. Для выполнения «боевого» задания музвзвод получил несколько ящиков холостых патронов и взрывпакетов. То есть, в отличие от охранников, мы не испытывали дефицита в боеприпасах. Кроме того, «диверсанты» обязаны были нацепить на рукава повязки, а под кокарду прикрепить белый лоскут материи, чтобы хоть как-то отличаться от противника. За нами закрепили отдельную машину.
И вот мы отправились на задание. Крадёмся по лесу. Уже слышатся голоса. Вдруг из-за дерева появляется знакомый прапорщик, снимает штаны — и под куст. Мы залегли. Он ничего не заметил. Я достал взрывпакет, запалил, прицелился, бросил в сторону голой задницы и спрятался за пригорком.
Взрыв. Я выглянул из укрытия. Прапорщик удирал, придерживая сползающие штаны. Мы расхохотались, потеряли бдительность. И тут очнулась охрана. Послышались выстрелы в нашу сторону. Мы ответили очередями, не жалея патронов. Грохот взрывпакетов создавал ощущение настоящего боя. И вдруг над головой раздался свист боевой пули. Она срезала макушку высокой берёзы. Ещё одна. И ещё.
— Ложись! — крикнул я и распластался на земле.
Потом выяснилось, что один из охранников, отстояв в карауле у секретного объекта, по рассеянности выпотрошил из рожка автомата не все боевые патроны, а во время учений засунул туда ещё и холостые. Этого бойца я хорошо знал прежде и его невменяемости не удивился. Он был поэтом, приносил мне свои вирши, советовался. Но стихи были слабые — рифмовал слова на мотив известных песен. Слава Богу, что и стрелком он оказался никудышным.
И всё же роль «диверсанта» обошлась мне дорого. Дело в том, что стрельба холостыми патронами создаёт толстый нагар в газовой трубке автомата. Когда настал дембель, я обязан был сдать оружие в образцовом состоянии. А старшина — тот ещё зануда — заставил отдирать нагар в этой трубке. Ёршик не помогал, а напильник туда не пролазил. Долго пришлось повозиться.