Супруги Вальцовы не ссорились. Никогда. Их дом на Римского-Корсакова был образцом того самого «интеллигентного быта», о котором пишут в журналах: книжные стеллажи до потолка, запах мастики для паркета, фарфоровая сухарница в виде лебедя. Скандалов не было. Не было даже раздраженных интонаций. Мать Аня, искусствовед с тонкой костью и вечно поджатыми губами, называла это «уважением к личному пространству». Когда Кире исполнилось пятнадцать, она поняла, что это не уважение. Это равнодушие, возведенное в эстетику.
Перелом случился не из-за трагедии, а из-за новой ассистентки отца. У Лены, лаборантки с кафедры, был смех, похожий на звон разбивающейся елочной игрушки, и привычка носить свитера на два размера больше. Отцу было сорок восемь, Лене — двадцать четыре. Ольга Романовна Вальцова, мать Киры, молча собрала вещи мужа за один вечер. Не в истерике, а с аккуратностью архивариуса. Сложила рубашки, пересыпала нафталином, застегнула молнию старого дерматинового чемодана отца, с которым он еще в стройотряды ездил. Чемодан был выставлен в прихожую.
— Пап, ну хочешь, я с тобой пойду? — Кира стояла босиком на холодном паркете, глядя, как отец проверяет карманы пальто.
— Не говори ерунды. Мы с Леной пока снимаем квартиру на Гражданке, там даже второй комнаты нет. Твоя жизнь здесь, с матерью, школу менять среди года — самоубийство.
Он чмокнул ее в макушку и вышел. Кира слышала, как хлопнула дверь лифта на площадке. Она не плакала. Предательство — это когда человека вырывают из твоей жизни, как зуб с корнем. А отец просто испарился, как капля ртути из разбитого градусника: блестел — и нет. И собрать невозможно.
Мать тоже не плакала. Она вошла в спальню и плотно закрыла дверь. С этого дня в доме умерли все запахи, кроме нафталина. Кире казалось, что она живет в музее консервации боли.
Через два месяца опустевший стул в гостиной занял мужчина. Константин Борисыч, стоматолог. У него были холеные руки с короткими ногтями и манера говорить о Кире в третьем лице, даже когда она стояла рядом.
— Аня, ты пойми, девочка вступает в пубертат, ей нужен контроль, а не либеральная педагогика.
— Аня, у нее в комнате запах краски. У меня аллергия. Ты же знаешь, мои пациенты чувствуют, если у врача ринит.
— Аня, мы устаем, нам нужен отдых. Три дня в неделю она вполне может жить у бабушки.
Бабушка жила в поселке под Тосно, в доме с печным отоплением. Кира отказывалась. Не из вредности, а потому что там не было мастерской. Отец, прежде чем исчезнуть, успел оборудовать ей в кладовке крошечный уголок с мольбертом. Это было единственное место, где Кира дышала. Она поступала в Академию Штиглица, готовилась к конкурсу. Мать, в прошлом искусствовед, теперь называла это «мазней, от которой одни траты на растворители».
Кира перестала говорить с матерью в тот день, когда Константин Борисыч впервые заперся с ней в их бывшей родительской спальне. Замок щелкнул тихо, но Кира, проходившая мимо с тюбиком лазурного кобальта, услышала этот звук как взрыв. До нее вдруг дошло, что она здесь — досадная помеха. Живое напоминание о неудавшемся браке. Артефакт, который занимает слишком много места в новой, красивой жизни.
Это была не ревность. Это было холодное, физическое ощущение своей неуместности. Ей шестнадцать, у нее талия матери и разрез глаз отца. Мать, глядя на нее, видит мужчину, который променял ее на девочку в безразмерном свитере. И это раздражает. Это бесит.
Мать ничего не сделала прямо. Она просто однажды поставила в коридор синий фибровый чемодан. Не старый отцовский, а новый, с блестящими замками.
— Мы с Константином Борисычем уезжаем в пансионат под Выборгом. На десять дней. Ты уже взрослая, справишься. Деньги на хлеб в сухарнице. Если не потратишь на свои краски.
Кира посмотрела на чемодан. Он был аккуратный, дорогой. Не то что тот, дерматиновый, с которым ушел отец.
— Мам, — сказала Кира очень спокойно. Голос не дрожал. — Ты никогда меня не любила, да?
Ольга Романовна поправила шарфик на шее. Движение было плавным, как у балерины.
— Не говори глупостей. Я делаю для тебя все, что обязана делать мать. Твоя драма в том, что ты путаешь родительскую ответственность с сопливой сентиментальностью. Вырастешь — поймешь. Отец тоже был мастером красивых жестов и нулевой ответственности. Не будь как он.
Они уехали утром. Кира осталась одна. Она методично обошла квартиру. Вспомнила, как они пили чай втроем. Вспомнила, как отец учил ее грунтовать холст. Взяла в руки чашку с отбитой ручкой — любимую отцовскую, мать ее специально не выкидывала, ставила на стол как немой укор. Кира разбила чашку о чугунную батарею. Звук получился глухой, некрасивый.
Потом она пошла в свою комнату и оглядела стены. Здесь было темно от ее работ. Она рисовала всегда одно и то же — море. Отца она больше никогда не видела. Новую мать — видела каждый день. Прозрачную, холодную, красивую женщину, внутри которой, как в музее, нельзя трогать экспонаты.
Кира писала море и ждала момента, когда уедет. Не думала, что это случится так.
Звонок раздался через три дня. Отец. Голос был виноватый, с натужной бодростью.
— Кирюх, тут такое дело. Мы с Леной расписались. Ребенка ждем, представляешь? У тебя будет братик. Я подумал, может, приедешь к нам? Поможешь с малым? Заодно и поживешь. А то Ленке тяжело, токсикоз...
Кира слушала и смотрела на свой новый синий чемодан. Родители развелись уже как год, а боль от измены матери превратилась в ледяной панцирь. И теперь отец зовет ее не потому, что скучал. А потому что нужна бесплатная нянька в съемной квартире на Гражданке. Аккуратная, тихая, «своя». Чтобы новая жена не напрягалась.
— Пап, — перебила она. — Я поступаю в Академию через две недели. Экзамены. Ты забыл?
В трубке повисло молчание.
— Ах да... Ну, творческие же конкурсы? Художка. Это же несерьезно. Подумай. Мы — твоя семья.
Кира нажала «отбой». Она смеялась. Смеялась беззвучно, уткнувшись в испачканный маслом рукав. Ей некуда было идти. Ни туда, ни обратно. Она была «лишней» и в музее матери, и в новой ячейке отца.
Тогда она впервые за много дней пошла на кухню и заварила себе чай. Не в той чашке, что разбила, а в банке из-под горчицы, как любил отец. Руки дрожали, но внутри, там, где раньше жила ноющая боль одиночества, вдруг стало тихо и ясно.
Она зашла в мастерскую, открыла банку с лазурным кобальтом — самой дорогой краской, откладывала ее на «великую картину». Выдавила на палитру всё, до дна. Запахло растворителем.
Кира больше не хотела никому ничего доказывать. И ждать она больше не хотела. Ни маму из пансионата, ни отца с его запоздалой отцовской заботой. Она хотела рисовать. Просто рисовать. Море, которое никуда не исчезнет.
Через десять дней Ольга Романовна вернулась. В прихожей пахло свежей олифой. На кухне сияла чистота. На столе стоял нетронутым пакет с хлебом. А на самом видном месте, у книжных стеллажей, стоял холст. Высохший, законченный. На нем было море. Не ласковое, не черное. Море цвета стали, перед грозой. И одинокая лодка у горизонта.
Мать долго стояла перед холстом, теребя шарфик. Она была искусствоведом, она понимала. Это была не ученическая работа. Это был разговор. Серьезный. Взрослый.
И чемодана в комнате Киры не было. Она уехала тем же утром, ничего не взяв, кроме папки с работами и старого этюдника. Дверь не хлопнула, лифт не отсчитал этажи. Она просто перестала быть.
Ольга Романовна не звонила в полицию. Она знала, куда делась дочь. Знала этот упрямый вальцовский подбородок. Она села в кресло и смотрела на море, которое ей оставила Кира. Впервые за долгое время женщина почувствовала не раздражение от присутствия «третьего лишнего», а жгучую, пустую тишину.
А Кира в это время сидела на холодном граните набережной Лейтенанта Шмидта и смотрела на настоящую воду. В кармане пальто лежала горбушка черного хлеба, а в душе — спокойное, как штиль, понимание. Ее никогда не заберут. Ни через неделю, ни через год. Но теперь это было не страшно. Потому что та девочка, что ждала маму у окна, исчезла. Осталась только художница. И у нее был впереди экзамен. Ее билет в море.