Владимир Драгунов посвятил Малому театру больше 30 лет: в его постановке здесь идут "Тартюф" Мольера, "Игроки" Николая Гоголя, "Петр I" Дмитрия Мережковского, "Ночь нежна" Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, "Маленькая опера" Славы Сэ. В апреле режиссер поставил "Гиперболоид инженера Гарина" Алексея Толстого. В честь премьеры ТАСС публикует интервью Драгунова о богоборчестве, дилетантизме общества и необходимости иметь собственное мнение
— Владимир Николаевич, для начала хотели бы познакомить с вами ту аудиторию ТАСС, которая побывать на ваших спектаклях еще не успела. Как бы вы охарактеризовали свой стиль? В редакции вас называют утонченным бунтарем.
— Утонченный бунтарь, да-да, по-моему, лучше и не скажешь. Это внутреннее состояние. Я даже своим студентам всегда говорю: "Если ты хочешь быть социальным героем, ты должен существовать в некоем протесте к тому, что происходит вокруг". Нужно уметь видеть, чувствовать болевые точки. И восприятие должно быть обнаженное — реакция актера, а не персонажа. В противном случае, даже если говорить с публикой об очень сокровенных вещах, вряд ли получится ее убедить, заставить поверить в сказанное.
— Другими словами, каждая грань мира ранит вас, и это помогает творить?
— Я стараюсь себя уберечь, но да, меня цепляют очень многие вещи. Я живой человек и, конечно, реагирую на то, что происходит вокруг. Другое наставление моим ученикам — быть личностями. Что это значит? Ты должен на все, что происходит вокруг, иметь свое мнение.
Тренировать его, если угодно. К советам режиссеров, наставников надо прислушиваться, но мнение иметь. Не обязательно его высказывать, но препятствовать зомбированию — да. Тогда через тех персонажей, которых играешь на сцене, ты сможешь транслировать собственное отношение к жизни. Это необходимое наполнение.
— С кем из режиссеров прошлого вы ведете сценический диалог?
— Я всегда вспоминаю своих учителей. Очень люблю Андрея Гончарова. И мне очень повезло, потому что на нашем курсе начал вести режиссерскую группу Марк Захаров. В этом симбиозе мы и существовали. Я вообще считаю, что живу, работаю и не сгинул только благодаря своим учителям. С возрастом понимаешь, насколько полезно было видеть по-настоящему одаренных, самоотверженных, одержимых людей. Какая же недостижимая высота. Даже в голову не придет сопоставлять себя с ними. И очень важно, что эти мастера были преданы театру.
Я видел не только репетиции своих учителей, но и репетиции Юрия Любимова, Анатолия Эфроса — абсолютное потрясение. Так любить театр, так выкладываться. Смотрел спектакли Георгия Товстоногова — тоже потрясающе. Самые дорогие воспоминания. В этом смысле сейчас я прекрасно понимаю Гончарова, который в интервью Наталье Крымовой, вспоминая артистов прошлого, говорил: "Ну какие же они были мастера! Теперь, конечно, все беднее". На этом месте сижу и думаю точно так же про него и его актеров. Остро ощущается недостаток в людях, которые были бы преданы профессии, жили театром, которые могли бы ради театра очень многим пожертвовать.
— Мы говорили на эту тему с Марком Розовским: он считает, что во всем виноват дилетантизм общества, никто не хочет брать ответственность, в том числе — за собственные мысли. Тут, по его мнению, и кроется одна из главных причин отсутствия в современном театре людей подобного масштаба. Сюда же утрата психологизма.
— Вы абсолютно правы! Марк Григорьевич прав. Меня удивляет и огорчает, когда человек принимает в управление большой, серьезный театр и при этом начинает бегать по другим театрам. Вот этого я понять не могу. Нужно заниматься своей махиной, стараться сделать ее лучше. Тут вопрос в воспитании, понимаете? Так поступали мои учителя, тогдашние руководители. Они были очень преданы одному, своему, театру: главное для них было воспитать плеяду своих блистательных артистов, быть в числе лучших, быть первым.
— А сегодня?
— Суета. Очень много суеты. Поэтому все так поверхностно. Один современный режиссер в интервью сказал: "Ну что вы, пока я буду погружаться в эпоху… Да я за это время лучше еще пять спектаклей поставлю". Поймите, я не призываю к тому, чтобы стоять и смотреть на великого автора на коленях — тогда, конечно, ничего не получится. Но игнорировать его, оскорблять. Ты же понимаешь в той или иной сцене, как он мыслил, что он вкладывал в текст, — ты это знаешь и идешь поперек. Почему многие "интерпретаторы" обращаются к классике, а не к современным пьесам: она питает. Там заложена огромная энергетика, которая тебя будоражит.
— Вы с современной литературой работаете: например, "Маленькая опера" Славы Сэ.
— Да. Ему как-то удалось проникнуть в глубь человеческой природы, дойти до сути. При этом Слава Сэ не стал делать из истории (сюжет произведения разворачивается в оккупированной Третьим рейхом Голландии — прим. ТАСС) трагедию. У него очень много иронии, хотя речь идет о серьезных вещах. Мало кому удается писать с юмором, допустим, о диктатуре. У Славы Сэ это проходит с хорошей издевкой — над представителями власти, которые поддерживают режим. Мы поменяли название спектакля на более драматическое — на "Тайную жизнь валькирий", потому что "Маленькая опера" многих сбивает с толку: "А что, в Малом театре теперь ставят оперы?"
— При этом, наверное, почти в каждом спектакле у вас поднимается тема любви. Своего рода краеугольный камень?
— Что еще может противостоять злу? Поэтому мы говорим о любви. Если у тебя нет этого чувства — к женщине, к своему делу, к стране, — тогда ты обычная марионетка. Человек может восстать против сил зла, по-настоящему мощных, только во имя любви. Ничего выше нет.
— Поговорим про вашу премьеру по Алексею Толстому. Вы выпустили спектакль по "Гиперболоиду инженера Гарина".
— Это очень опасный материал. Это я понял в процессе: ты аккумулируешь в себе слишком много негатива. Ведь на чем поднимается Гарин? На том, что вбирает весь негатив: глубинные обиды, недовольства, — и начинает негатив транслировать. Есть такое понятие, как "русская школа", когда ты пытаешься своего героя оправдать. Вот здесь опасность. И я понял: оправдать его не смогу.
— Почему в названии постановки "гиперболоид" заменяется "проектом"?
— Проект — это не аппарат: речь идет о переустройстве мира. Гиперболоид — средство, которым Гарин хочет на этот мир воздействовать.
Завоевать его, подчинить. Поначалу тут даже заметна благая цель. "Мир погряз в войнах, — говорит Гарин. И сейчас мы это особенно остро ощущаем, потому что так или иначе воюет (или собирается воевать) весь мир. — Если я останусь один, если я буду правителем всего мира, я же не буду воевать сам с собой?" Звучит неплохо? Но то, каким образом он собирается достичь своей цели, — крайне опасный путь. Это жестокий диктат.
Люди становятся винтиками. Гарин решает, кому жить, а кому умирать. У нас собралась хорошая талантливая команда молодых и более опытных актеров: и Андрей Чернышов, и Михаил Фоменко, и Сергей Кагаков, Максим Путинцев, Алексей Мишин, Полина Лоран, Александра Иванова, Мария Добржинская. Все очень интересные личности.
— Кто работал над сценической версией текста?
— Елена Исаева. Мы с ней обсуждали, что сегодня в самых различных областях — нужно ли отдельно говорить про политику? — есть очень много людей, наделенных властью, которые возомнили себя богами. Они не хотят договариваться, они считают, что вершат судьбы мира. Это, конечно, не так, но, наверное, им приятнее так думать. Такие люди ведут мир к катастрофе. Еще важно, что Гарин использует открытие для самоутверждения. Он предает дар, отпущенный ему Богом. Это тоже прямой путь к катастрофе. Но такие люди этого не понимают, история их ничему не учит.
— Но ведь и художники в каком-то смысле занимаются богоборчеством. Любое творчество обречено на этот контекст.
— Я с вами не очень согласен. Да, художник творит мир. Да, он должен смотреть на все субъективно. Но вот это "я" — вещь очень опасная. Иногда очень полезно пойти к Воскресенским воротам, там есть нулевой километр, постоять, посмотреть на себя, на то, что происходит вокруг, — посмотреть объективным взглядом. Подняться над собой бывает очень полезно. Я и студентам об этом говорю. Меня очень огорчил — действительно очень — один режиссер, который однажды заявил: "Я делаю спектакли для себя. И все. И точка". Та же тема. Его это ни к чему хорошему не привело.
— Тема "Я — бог" поднимается у вас не только в "Проекте инженера Гарина".
— Да, она интересовала меня всегда. Моим дебютным спектаклем стала "Мысль" Леонида Андреева в Театре на Малой Бронной. Герой повести, доктор Керженцев, там открыто заявляет, что он бог. Получается, мое творчество как-то закольцевалось — можно относиться серьезно, можно с юмором.
— Хронотоп в спектакле остается тем же, что и у Алексея Толстого?
— 1930-е, да, мы не отрицаем. Какие-то слова того времени, атрибуты, костюмы, — они остаются. Но вообще, это вневременной спектакль. Мы, понятно, говорим про сегодняшний день.
— Эта постановка шла до 2022 года в столичной "Сфере". Ее создатели обозначали жанр как "веселый трагифарс". Что насчет вас?
— Фантастики у нас мало. Конечно, есть свои условности. Ясно, что это не реализм в чистом виде. Наша история — больше как притча, и она драматическая, с трагическими нотами. Мне бы не хотелось делать из нее комедию. Это не развлекательная вещь.
— В заключение — пару слов про Малый театр, которому вы служите уже больше 30 лет. Чем он силен сегодня?
— У Малого чрезвычайно разнообразный репертуар: направления, авторы. Я нахожусь в очень подвижном театре. И руководство, и цехи работают на износ: пять сцен. Еще студенты Щепкинского училища будут играть здесь свои дипломные спектакли (здание вуза при Малом театре закрыто на ремонт — прим. ТАСС), представьте себе. Это тройная нагрузка, очень непросто. Но театр справляется, принимает. Наш театр — живой организм.
В этом смысле в Малом театре мне по-настоящему интересно работать: тут есть определенные пороги, ты всегда понимаешь границы, которые не нужно переступать. Да и не хочешь. Не надо танцевать на гробах. Малый всегда был со своей страной. Всегда. Не надо разрушать то место, где ты живешь. Это твой дом. Я бы сказал, что Малый театр — это миниатюра России. Сколько выстоит Россия, столько и будет стоять Малый театр.