Добавить в корзинуПозвонить
Найти в Дзене
Живу во Вьетнаме

ОПЯТЬ НОВАЯ ГЛАВА

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ Глава 1. Кандидатка с котомкой Иногда отчаяние толкает нас на решения, которые здравый смысл никогда бы не пропустил даже на порог. Я сидела в своей квартире во Вьетнаме, смотрела на пыльный пол и чувствовала, как привычная бытовая беспомощность сжимает горло. Просто помыть полы. Просто вынести мусор. Для кого-то это мелочь на автомате, для меня — непреодолимая стена. И тогда я полезла в Telegram. Объявление в местной группе провисело несколько часов. Тишина. Лишь одна единственная надежда, маленькая и худенькая, отозвалась. Она пришла в тот же день. Татьяна. 54 года, во Вьетнаме всего второй месяц. Сказать, что она выглядела хрупкой — значит ничего не сказать. Она была почти невесомой, словно её могло сдуть сквозняком. Маленькая, сутулая, с цепким взглядом человека, который привык выживать, а не жить. Первое впечатление? Обычное. Но внутри заскребли кошки. — Я сейчас вообще без денег, — спокойно сообщила она в ответ на мой осторожный вопрос о финансах. Без денег

ОПЯТЬ НОВАЯ ГЛАВА. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Глава 1. Кандидатка с котомкой

Иногда отчаяние толкает нас на решения, которые здравый смысл никогда бы не пропустил даже на порог. Я сидела в своей квартире во Вьетнаме, смотрела на пыльный пол и чувствовала, как привычная бытовая беспомощность сжимает горло. Просто помыть полы. Просто вынести мусор. Для кого-то это мелочь на автомате, для меня — непреодолимая стена. И тогда я полезла в Telegram.

Объявление в местной группе провисело несколько часов. Тишина. Лишь одна единственная надежда, маленькая и худенькая, отозвалась.

Она пришла в тот же день. Татьяна. 54 года, во Вьетнаме всего второй месяц. Сказать, что она выглядела хрупкой — значит ничего не сказать. Она была почти невесомой, словно её могло сдуть сквозняком. Маленькая, сутулая, с цепким взглядом человека, который привык выживать, а не жить.

Первое впечатление? Обычное. Но внутри заскребли кошки.

— Я сейчас вообще без денег, — спокойно сообщила она в ответ на мой осторожный вопрос о финансах. Без денег — это в прямом смысле. Даже на еду. Даже на проезд. Я не стала спрашивать, как она дотянула до этого состояния — побоялась услышать что-то, после чего уже не смогу спокойно спать.

Но выбора у меня не было. Мне нужна была помощь. И я сделала предложение: она переезжает ко мне, живёт бесплатно, убирается, готовит, моет посуду. А я сверху буду платить ей 6 000 000 донгов — примерно 18 тысяч рублей. Сделка.

На следующий день она явилась с «вещами».

Я до сих пор не знаю, как правильно описать этот предмет. Не чемодан. Не сумка. Именно баул — в самом архаичном, почти карикатурном смысле. Обтёрханная, грязноватая тряпичная утроба, затянутая верёвками. Внутри — всё, что нажито за полвека. Меня это кольнуло. Потом я попыталась убедить себя, что осуждать чужие бытовые привычки — дурной тон.

А ещё она не знала, что такое «Пепси-Кола».

Представьте женщину 54 лет, которая смотрит на бутылку коричневой газировки и искренне хлопает глазами. Я сначала подумала — шутит. Потом — может, культурный шок? Но позже, перебирая в голове этот факт, я поняла: это был первый маленький гвоздь в крышку гроба моего спокойствия.

Пробный день прошёл нормально. Она помыла полы. Я выдохнула. Может, всё не так страшно?

Ошиблась.

Вечером я ушла на работу в офис — в шесть часов. Татьяна сказала, что устала, и легла спать. Я вернулась в десять вечера — она всё ещё спала. Точнее, спала до момента, как лязгнул замок входной двери. Я её разбудила.

Дальше — цирк с конями, где лошади — мои нервы.

Она «разгулялась». Именно это слово: вскочила, как ошпаренная, натянула какую-то кофту, перекинула через плечо свою котомку (да-да, она не расставалась с ней даже в моём доме) и вышла на улицу в половине одиннадцатого вечера. Гулять. В чужой стране. 54 года. С баулом.

Вернулась она в 12:30 ночи.

Но не просто вернулась — ворвалась. Громко хлопнула дверью, загремела ключами, разбудила меня, а следом — моих собак. А когда лают две перепуганные собаки в закрытой квартире в час ночи, к жизни просыпается весь дом. Соседи, наверное, думали, что у нас резвятся черти.

Я пью сильные таблетки вместо снотворного. Они работают ровно два часа. За эти два часа нужно провалиться в сон — и тогда он будет глубоким, долгим, спасительным. Но если проснуться в это окно — всё. Заснуть снова невозможно. Хоть считай овец до рассвета.

Я кое-как успокоила собак, уговорила своё сердце не выпрыгивать из грудной клетки и провалилась обратно в забытьё.

Ровно на два часа.

В два ночи меня вырвало из сна нечто среднее между сиреной, воплем раненой птицы и матерным монологом в трёх актах.

«ОЙ БЛЯ! ОЙ БЛЯ! ОЙ БЛЯ!»

Я подскочила. Сердце ушло в пятки. Первая мысль — убили. Вторая — она убила кого-то.

Спотыкаясь о тапки, я влетела в её комнату. Татьяна сидела на кровати, тряся правой рукой. Левой она пыталась заткнуть себе рот, но крик прорывался, как пар из чайника. На полу — ошмётки пластика, обломанные лопасти, куски корпуса. Вентилятор. Мой рабочий вентилятор, который стоял на тумбочке у неё в комнате.

— Я пальцы засунула! — простонала она. — Он крутился, а я засунула!