Пролог: Стук в ворота
«Черной Шаман» Читать книгу онлайн события 1987 года. Представьте себе мороз не в сорок, а в пятьдесят градусов. Такой, что сталь становится хрупкой, как стекло, а выдох замерзает ледяной крошкой, режущей лёгкие. Вы находитесь на берегу Енисея. Где-то здесь, среди старых лиственниц, покрытых инеем, похожим на седую паутину, стоит изба старика. Говорят, он помнит времена, когда река была шире, а боги — злее.
То, что вы сейчас прочтете, заставит ваше сердце биться о ребра, как загнанного зверя в клетку. Вы будете вздрагивать от скрипа собственного стула. Вы будете бояться темноты за окном. Но самое страшное — вы поймете, что некоторые двери лучше не открывать. Вас ждут три истории о трех глупцах, которые постучали к шаману. Их желания сбылись. Их проклятия продолжаются до сих пор. История держит читателя в напряжении до последнего знака препинания.
Основано на хрониках происшествий Красноярского края
Эта книга — художественная интерпретация событий, которые местные жители поселка Шушенское (Красноярский край) до сих пор шепотом называют «Черной зимой 1987 года». Осенью 1986 года в районе пропало трое жителей: Андрей Шаров (24 года), Елена Решетникова (31 год) и бригадир лесоповала Виктор Полозов (45 лет). Они ушли в одном направлении — к старому эвенкийскому стойбищу, где по слухам жил отшельник. Нашли их тела весной в разных местах на расстоянии 50 км друг от друга. Состояние останков заставило милицию списать всё на диких зверей, но судмедэксперт Вячеслав Громов перед своей смертью в 1995 году оставил дневник. Он утверждал, что следы на телах не принадлежат ни одному животному Сибири. В поселках до сих пор ходят слухи, что старик жив, и что плата его растет с каждым новым желанием.
Глава 1. Бутылочное стекло (Андрей)
Мороз ударил неожиданно. Еще вчера в поселке Дивногорск было минус двадцать, терпимо, а сегодня ртутный столб рухнул так низко, что термометры полопались. Андрей Шаров сидел на подоконнике своей однокомнатной квартиры на пятом этаже. Под ним вздыхал спящий поселок, похожий на серого зверя, придавленного снегом. Андрею было двадцать четыре. Он был молод, лысоват, работал таксистом и ненавидел свою жизнь с той тихой, нудной ненавистью, которая пьет из человека кровь по капле.
В комнате воняло перегаром, дешевыми сигаретами и отчаянием. На стене висела гитара с лопнувшей струной, на столе — фотография девушки, которая ушла к продавцу из мясного магазина.
— Ну и черт с тобой, — сказал он пустой комнате.
Но это была ложь. Ему нужен был успех. Ему нужно было, чтобы все они — бывшая, одноклассники, гаишники, постоянно штрафовавшие его за «тонировку» — сдохли от зависти.
Глухой сосед снизу, дядя Коля, рассказывал о шамане. Пьяный, естественно. Толстые губы расплывались в маслянистой улыбке:
— Ты, Андрюха, к деду сходи. Он одно желание делает. Но потом — службу. Службу, говорит, тяжелую. На нервах.
— Что за служба? — поморщился Андрей.
— А кому как. Главное — отката нет. Заказал желание — делай, что скажут.
Андрей тогда посмеялся. Но утром, когда машина завелась с четвертого раза, а в салоне стало вонять бензином, он вдруг набрал номер дяди Коли. Через час он уже ехал по зимнику к излучине Енисея. Дорога была убитой: снег перемешанный с угольной крошкой, туман ледяной, из-за которого казалось, что едешь в вате.
Изба стояла на сваях из почерневшего лиственничника. Окна были похожи на два мутных глаза слепого. Андрей постучал. Дверь открыл сам хозяин. Старик был невысок, сух, кожа на лице напоминала пергамент, испещренный иероглифами морщин. Глаза — полное отсутствие эмоций. Как у покойника, которого только что вынули из воды.
— За деньгами, поди? — спросил шаман голосом, похожим на треск костра.
— За славой. Денег у меня и так хватит. Хочу… чтобы меня все знали. Чтобы мое имя говорили с трепетом.
Шаман долго молчал. Затем прошел в угол, где на стене висела шкура росомахи — подранная, с дырой в районе сердца.
— Слава — это дыра, — сказал шаман. — Но духи согласны. Будешь ты у всех на слуху. А плата… через сутки после того, как желание исполнится, ты приедешь ко мне обратно. И мы вырвем тебе все зубы. Каждый. Один за другим. Щипцами кузнечными.
Андрей побледнел. Потом растянул губы в улыбке, обнажая ряд желтоватых, но крепких резцов.
— Просто зубы? Это все? Легко. Сходить к стоматологу дешевле будет.
— Не к стоматологу. Ко мне. И без наркоза. Кровь должна впитаться в порог.
— Идет, — брякнул Андрей, не думая, что такое «жить без зубов» в двадцать четыре года.
В ту же ночь случилось странное. Андрей спал, но проснулся от того, что телефон взорвался звонками. Незнакомые номера. Девушка, которая его бросила, рыдала в трубку: «Андрей, я ошиблась, я люблю тебя, ты гений!». Его фотография с какой-то вечеринки, сделанная полгода назад и никому не нужная, висела на первой полосе «Красноярского комсомольца». Подпись: «Восходящая звезда рока. Андрей Шаров покоряет Москву». Он не умел петь. Он вообще не умел ничего.
К полудню его дом осадили репортеры. Поклонницы писали стихи. Продюсеры из Красноярска предлагали контракты.
Он купался в славе. Он чувствовал себя богом.
Вечером он забыл про уговор. Ну, подумаешь, старик брякнул глупость. Андрей выпил шампанского, взял гитару и попытался взять аккорд, но палец заныл. Он не поехал.
Он проснулся от того, что кто-то стоит над кроватью. Андрей хотел крикнуть, но не смог открыть рот. Челюсти свело судорогой. На груди у него сидел… не человек. Существо, похожее на искореженную куклу из масла и грязи. Оно не дышало, от него пахло Енисеем — сырой рыбой и холодным камнем.
— Хозяин ждет плату, — прошелестело оно голосом шамана.
Андрей попытался вскочить. Но тут его челюсти разжались сами собой, и в рот вошла сталь. Кузнечные щипцы. Шипящие от холода. Андрей заорал, но из горла вырвался только мычащий хрип. Резец лопнул. Кровь хлынула на подушку. Существо работало методично, как стоматолог-палач: клыки, премоляры, коренные зубы. Оно отрывало их с корнем, оставляя лунки, полные осколков.
— Ты обещал прийти сам. Духи не любят ждать, — сказало оно, когда в деснах не осталось ни одного зуба.
Андрей лишился чувств. Утром его нашел участковый. Он сидел в позе эмбриона, изо рта текла смесь слюны и крови. Он был беззуб. Он пытался говорить, но получалось только сипение «в-в-ы-ы-ы»… Он силился сказать «Слава», но выходил звериный вой.
Через месяц его нашли в Енисее. Он выпал из лодки, которую сам же арендовал, будучи пьяным. Он не мог позвать на помощь. Беззубый рот захлебывался водой. Спасатели поздно заметили, что по воде разливается не масло от мотора, а кровавое пятно — он прокусил себе язык от бессилия.
Глава 2. Мясная лавка (Марина)
Марина Тихонова, тридцать один год, директриса сельского ДК, была женщиной властной и телом грузной. Она хотела любви. Не той, с цветочками и зефиром, а дикой, животной любви, чтобы волосы дыбом. Муж у нее был — Петр, тихий, рыхлый бухгалтер, который пах ванильными сухарями. Она его презирала.
— Мне нужен мужчина-огонь, — шептала она в подушку. — Чтобы ревновал. Чтобы дрался.
Она узнала о старике от продавщицы Надежды, которая однажды пришла на работу с седыми волосами (ей было двадцать пять). Надежда рассказала, как попросила у шамана богатство, а расплачивалась… руками. Лишилась кистей. Марина прошла мимо этой истории, как прошла бы мимо трупа кошки — брезгливо, но без сочувствия.
До шамана она добиралась на перекладных: автобус, потом пешком по целине. В избу вошла смело, хлопнув дверью. Старик сидел у печки, перебирал сухие мухоморы.
— Любви хочу! — провозгласила Марина. — Чтоб по утрам чувствовать себя желанной. Чтоб живот горел!
Шаман посмотрел на неё долгим взглядом. Потом ковырнул ногтем столешницу, вытащил щепку и бросил в огонь.
— Будет тебе любовь. Выйдешь завтра на перекресток в полночь. Там тебя встретят. Но плата: через год ты приведешь ко мне ребенка. Своего первенца. Я заберу его. Себе. Навсегда.
— Ребенка? — Марина побледнела. — А если у меня не будет?
— Будет. И ты сама захочешь его отдать. Так духи сказали.
Она ушла, думая, что это бредни. Но на следующую ночь она вышла на перекресток посёлка. Из темноты вышли двое. Мужчины. Красивые, как сломанные ножи. У одного были глаза цвета гнилой воды, у другого — рот, словно разрезанный бритвой до ушей. Они взяли её за руки. Это была любовь. Дикая, грязная, без сна и еды. Она каталась в их объятиях по снегу, по углям кострища, раздирала спину. Она забыла про Петра, про ДК, про себя. Она превратилась в щель, в утробу, в крик.
Через месяц она поняла, что беременна. Двойней. Мужчины исчезли. Вернулся Петр с его запахом ванили. Он плакал, он просил прощения за то, что такой скучный. Марина чувствовала к нему лишь тошноту и страх. Но внутри шевелилось… что-то. УЗИ показывало нормальные плоды, но врач сломал аппарат, когда один из «плодов» на секунду открыл глаза и улыбнулся черепом еще внутриутробно.
Роды были адом. Марина молила о смерти. Первый ребенок выполз сам — девочка, черноглазая, с полными зубами рта. Второй — мальчик, оказался с раздвоенным позвоночником, похожий на рака. Мальчик умер через час. Девочку назвали Светой.
Ровно через год, в ночь после дня рождения Светы, Марина проснулась от того, что её любовь к дочери… умерла. Не ушла. Не остыла. Умерла, оставив гнилостное пятно в душе. Она смотрела на ребенка и видела мясо. Кусок мяса. С сосками. Рот Светы раскрылся в беззвучном крике, но Марина уже натягивала пуховик.
Она несла ребенка по льду Енисея. Снег под ногами хрустел, как суставы. Луна была красной. В избе шамана горел свет. Старик ждал на пороге, и за его спиной топтались те двое — с гнилыми глазами и разорванным ртом.
— Отдай, — сказал шаман. — Сама хотела.
Марина протянула Свету. И в тот момент, когда пальцы старика коснулись ребенка, она поняла, что шаман отдаст девочку не духам. А им. Тем двоим. Материк передернуло. Она услышала, как в избе заскреблись когти по полу.
Сейчас Марина сидит в психиатрической лечебнице поселка Курагино. Она там уже десять лет. Она не ест мясо. Она выдирает волосы и бормочет: «С ней все хорошо. Она растет у них. Под столом. Они кормят её рыбой. Живой». Иногда медсестры слышат, как из Марининой палаты ночью доносится детский плач. Но там, кроме Марины, никого нет.
Глава 3. Золото ягеля (Виктор)
Виктор Полозов, 45 лет, бригадир лесоповала, был человеком, который не верил в бога, черта или шаманов. Он верил в объем тайги, в силу удара кувалдой и в банкноты. Жена его достала — поехать на юг, купить шубу, вставить стеклопакеты. Виктор решил убить двух зайцев: получить несметное богатство и заткнуть всех.
Он выменял адрес шамана на два ящика «Столичной» и патроны. Приехал на вездеходе «ГАЗ-71», грязный, бородатый, похожий на медведя-шатуна.
— Денег давай, старый. Столько, чтоб я мог купить весь этот гребаный лесопункт и уволить мастера Зимина! — прорычал он.
Шаман пил чай из корня и не поднимал глаз.
— Зачем тебе деньги, которые ты не заработал?
— Я десять лет горбатился! Плевать хотел!
— Духи дают богатство. Но заберут твою последнюю глотку воздуха. Через год после исполнения, когда земля покроется самым толстым льдом, ты выйдешь в тайгу. И будешь идти. Пока не упадешь. И не задохнешься.
— Чего? — ухмыльнулся Виктор. — Ты про что, дед? Снег задохнуться? Я в тайге вырос.
Он плюнул на пол и ушел.
На следующий день он обнаружил в своем сарае три мешка. Полных золотого песка. Непромытого, с вкраплениями гранита, пахнущего рекой. Он обалдел. Через неделю он продал партию через знакомого старателя. Купил шикарный дом в Абакане, «Волгу» и даже съездил с женой в Сочи. Жена, наконец, улыбалась. Виктор напился до чертиков.
Прошел год. Золото не кончалось. Из мешков сыпалось и сыпалось, хоть он и не знал откуда. Он уже забыл про старика. До той ночи.
В декабре ударил такой буран, что волки забивались под крыльцо к людям. Виктор сидел у камина, пил коньяк и смотрел «С легким паром». Вдруг телевизор погас. Свет в доме — тоже. Зазвенели стекла, словно кто-то провел по ним железным гребнем. Виктор подошел к двери. За дверью не было снега. Там был только вход в черноту. И голос: «Иди. Сам обещал».
Виктор надел тулуп, валенки и вышел. Он хотел было плюнуть и вернуться, но ноги понесли его в сторону лесоповала, туда, где старые вырубки. Метель была странной — она не касалась лица. Она заползала в рот. Прямо в глотку. Виктор шел час. Два. Пять. Снег уже был по пояс. Он пытался есть снег, но каждый глоток мельчайшей ледяной пыли не утолял жажду, а душил. Он начал задыхаться. Он открыл рот, и внутрь полетели тысячи ледяных игл. Они царапали гортань, забивали бронхи. Он кашлял кровью. Капли замерзали на ветру, превращаясь в красные бусы на мерзлой бороде.
Виктор упал. Он не умер от холода. Он умер от асфиксии в тридцати метрах от своего дома. Экспертиза показала: легкие разорваны изнутри кристаллами льда. Но самое странное — в кармане его тулупа нашли записку, написанную его же почерком: «Плата взята. Золото оставьте себе».
Глава 4. Река помнит всё
Следователь прокуратуры Илья Морозов был циничным мужиком с волчьим билетом в прошлом. Три трупа за одну зиму — рекорд для их медвежьего угла. Андрей (утопленник), Марина (не в себе), Виктор (замерз стоя — нашли прислоненным к сосне, глаза открыты, выражение лица — бесконечный ужас). Илья списал бы все на несчастный случай, но объединяло их одно: каждый за месяц до смерти совершал странную поездку к излучине Енисея. Там, где стоит изба.
Он поехал туда с участковым Копыловым, человеком настолько трусливым, что он боялся даже собственного храпа. Они вышли из УАЗа в сумерках. Мороз стих. Тишина стояла такая, что слышно было, как перекатываются подо льдом камни. Подошли к избе. Дверь была открыта. Внутри — никого. Запах: сушеная рыба, можжевельник и что-то… сладковато-гнилое. Как в морге перед вскрытием.
— Ушел старик, — выдохнул Копылов. — Давно. Смотри, пепел холодный.
Илья обошел избу. В углу стоял сундук. Он сбил замок прикладом. Внутри лежали вещи: паспорт Андрея Шарова с фотографией, где он улыбался полным ртом; детский вязаный пинеток, перепачканный в чем-то черном; и медаль «За трудовую доблесть» Виктора Полозова. На обратной стороне медали кто-то нацарапал гвоздем: «Контракт выполнен. Жду нового».
Илья хотел взять улики, и тут он заметил, что пол в избе… живой. Деревянные плахи шевелились, словно под ними дышала огромная грудная клетка. Он опустился на колени и заглянул в щель. Там, в подполе, в полной темноте, лежали десятки… нет, сотни человеческих зубов. Они скрежетали друг о друга. Они поворачивались в сторону звука, как стая голодных личинок.
— Копылов! Сюда! — заорал Илья.
Но участковый не ответил. Он стоял в дверях, и за его спиной, касаясь плеча Копылова костлявой ладонью, стоял старик. Только теперь у старика не было глаз. В глазницах копошился черный мох.
— А ты, следователь, — шаман улыбнулся беззубым дёснами, — любишь правду? Твоя правда вот она. Вся тайга — это моя бухгалтерия. Только отчеты я пишу кровью.
Илья выхватил пистолет. Выстрелил. Пуля пробила грудь шамана, но из раны посыпались не кровь и кости, а… сухие листья и прошлогодняя паутина. Шаман рассыпался на глазах, превратившись в кучу мусора, из которой торчал старый рыболовный крючок.
Копылова вырвало.
Они сожгли избу. Вместе с зубами, сундуком и полом. Утром на пепелище Илья увидел, что снег вокруг черный, а из-под земли бьет ключ. Родник. С ледяной, обжигающей руки водой. Илья напился. Вода была соленой. Как слезы или как первородная кровь.
Эпилог. Ночной гость
Вы дочитали до конца. Закройте книгу. Чувствуете, как заломило зубы? Это нормально. Это пройдет. Но есть кое-что, что не пройдет никогда. Следователь Морозов вернулся в город, уволился через неделю и повесился через месяц. В предсмертной записке было одно слово: «Шевелится». Копылов спился и бредит, что по ночам к нему приходят беззубые тени и просят показать язык. Поселок Дивногорск обходит то место стороной. А вы сейчас сидите в кресле, и вам кажется, что за окном — скрип снега. Или шагов. Знайте: за каждую историю кто-то заплатил. Вы заплатили страхом. Но старик все еще на берегу Енисея. Он чувствует, что вы думаете о нем. Он улыбается черными дёснами во тьме. И ждет, когда вы попросите о чем-то невозможном. Постучите себе по деревяшке. Только крепко. Зубы — штука ценная. Доброй вам ночи в этом мире. В том, где вы ещё дышите. Пока что.