В феврале 2013 года, на 75- м году жизни, ушёл из жизни великий, выдающийся режиссёр, гордость нации - Алексей ГЕРМАН.
Алексей Герман - сын писателя Юрия Германа, в 1960 г. окончил режиссёрский факультет Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии (мастерская Григория Козинцева). Работал в Ленинградском БДТ с Георгием Товстоноговым Был режиссёром-постановщиком киностудии «Ленфильм». В 85-ом избран секретарём Союза кинематографистов СССР. А в 1990 году организовал киностудию «СП и ЭФ» (Студия первого и экспериментального фильма) и до своей смерти был её художественным руководителем.
Он снял всего 6 фильмов. Но зато, КАКИХ! Седьмой спутник (1967), Проверка на дорогах (1971), Двадцать дней без войны (1976), Мой друг Иван Лапшин, (1984), Хрусталёв, машину! (1998), История араканской резни (Трудно быть Богом) (2013 ...).
В память о гениальном режиссёре в филосовско-бойцовском клубе «Другой бой» состоялся просмотр фильма «Мой друг Иван Лапшин». А после, вместе с основателем клуба Дмитрием Степановым (Большим) началось обсуждение фильма…
Дима Полещук: Фильм снят не так, как привычно строится сюжет, с последовательностью событий, а именно так, как работает мышление или возникают воспоминания - вспыхивают пятна. Действительно, я ведь не живу так, как построены сюжеты в фильмах - завязка, действие, кульминация. Живу как-то по-другому. И "Лапшин" - это очень похоже на мою жизнь, где герои периодически что-то задевают или просто выглядят нелепо.
Дмитрий Большой: Мы не живём постоянно внутри драмы. Тем более наши воспоминания редко сопровождаются драмой или катарсисом. Порой и неясно, отчего появляются те или иные картины прошлого, которые память не утруждается связать в единую цепь событий. Каждый смотрит своё кино ретроспективно. Герман наиболее близко смог воплотить это состояние на экране.
Сергей Никифоров: Лапшин и Ханин разделяли в себе тот мир, в котором они живут и своё собственное, то, что их гложет и не даёт покоя. Они стойко сдерживали своё внутреннее от того ада, что творился вокруг. Но эти внутренние события порой прорывались в мир внешний. Один вдруг опускает свою руку в кипяток, другой намеревается застрелиться, когда вокруг суетятся люди в преддверии обеда.
Дима Полещук: Я заметил, что Лапшин ездит на мотоцикле зимой без шлема, и подумал, что он настолько сильно проживает события в себе, что они дают ему силы для жизни вовне. Ему, собственно, и не нужен переводчик между тем, что происходит снаружи и собственным сердцем. Это человек с прозрачной оболочкой.
Митя Берсон: Меня поразило, насколько отлаженные были действия после того, как человек собирался уйти из жизни. Кто-то тут же готовит ему успокоительное, кто-то - тарелку супа. Эта ситуация ощущается мной на уровне "мы". Мне горячо этого не хватает, несмотря на то, что в полной мере не познал такого "мы". Это, конечно, индульгенская тема, но это "мы" тогда было какое-то другое. Сейчас мы закапсулированы и разрознены, а там, в этом сером, крайне тяжёлом мире было такое единение, которое всех вытаскивало. Оно давало опору. А сейчас опора может быть только в себе.
Сергей Никифоров: Лапшин, действительно, железный человек. Только что он ловит преступника, признаётся в любви, теряет любовь и, бац, - "я на переподготовку уезжаю". Вот такая жизнь: переподготовка - взрыв - снова переподготовка.
Платон Карповский: Герман использует язык, для которого не нужны слова. Та же сцена попытки самоубийства. Не знаю, какими словами её описывать, какую философию накручивать, однако, посмотрев её уже довольно много, про самоубийство понимаешь. Или сцена, где Ханин прощается с актрисой, а Лапшин молча стоит на переднем плане. Я чувствую, что сыграть эти тридцать секунд было невероятно тяжело.
Дмитрий Большой: Я думаю, что прежде чем отвечать на вопрос "кто я такой?", нужно спросить "откуда я?". Даже улицы, деревья, люди и ситуации станут понятнее, если что-то понимаешь про их ближайшее прошлое. Герман показывает мне только что выстроенный новый мир. Совсем недавно случилась революция, на правящие посты пришли малообразованные люди. Новый строй ещё не утвердился, поэтому вокруг царствует язычество. Герман не даёт оценки, не говорит, что мир был ужасен, он просто показывает ужасный мир, в котором пытались что-то построить с чистого листа.
Но ведь невозможно отказаться от своих корней, иначе, с чем ты останешься в настоящем. Знания, навыки и понимания опираются в человеке, прежде всего на ту культуру, в которой он рос. Герман в "Лапшине" говорит о том, что какие бы индивидуальные изменения не происходили в нас, наше недавнее прошлое было вот такое. Безумное. И нам не нужно забывать, что мы выросли из культуры, которая хотела забыть своё прошлое. Это мир только что изменившийся. Как в известном китайском проклятье: "Что б тебе жить в эпоху перемен!".
Я долго не понимал, почему это так ужасно? Потом осознал, что при любых изменениях всегда происходят пограничные состояния. Встреча двух краёв. С одного края УЖЕ нет жизни, а с другого ЕЩЁ нет. Поскольку не на что опереться вовне, всё упирается в выживание. Однако, несмотря на весь естественный кошмар, режиссёр наделяет своих героев сверхощущениями - попытка любить, невозможность любить, невозможность и попытка жить, невыносимая боль, потеря, дружба, которую не проявляют явно, но за которую убивают, не раздумывая.
Иными словами, если мир и разлетится на куски, то собираться заново он будет вместе с тем, что есть в человеке помимо животного - со страданием, с любовью, с болью, с ощущением счастья и с Богом.
Стас Смирнов: Это настоящее чистилище. Даже в ужастиках возникает иногда свет. Как синусоида - то плохо, то хорошо. И ты успеваешь сделать какой-то вдох перед страшной сценой. А в "Лапшине" нет даже таких вдохов, тебя сразу опускают на дно. Бандиты, и те, кто их ловят, живут практически в одних и тех же бараках, в той же грязи. Трамвайные рельсы кривые. Язык, на котором общаются люди, сжатый, короткий, сухой. Я думаю, это потому, что в условиях войны не до языка.
Дмитрий Большой: Герман был один из самых бесстрашных режиссёров. Он не боялся времени. Мне кажется, что любой страх, так или иначе, связан с понятием "время". Никакое событие не протекает вне него. Даже страх смерти - это в определённом смысле страх жизни во времени.
А Герман однажды ответил на остроты по поводу того, что он долго снимает фильмы. Ответил очень легко и с определённым непониманием: "И кому от этого может быть плохо?! Какая разница - сколько на это уходит моего времени. Снимаю и снимаю".