Иван Павлович открыл глаза и ещё до того, как встать, почувствовал: сегодня всё иначе. В груди распирало от какого-то мальчишеского предвкушения. Он выскользнул из-под одеяла так тихо, будто крался, — жена даже бровью не повела. Она уже на пенсии. «Спи, родная, — с нежностью подумал он. — Всё, твой старый каторжник сегодня дохаживает последнюю вахту».
На улице пахло свободой. Он специально вышел раньше, чтобы продлить это утро, идти, не спеша, вдыхать полной грудью. Воздух казался сладким, как сироп. Ипотека! Чудовище, которое висело на шее семнадцать лет, сегодня должно было рассыпаться в прах. Он даже зажмурился на секунду: остаться без жилья на старости лет — какой кошмар… Но нет, бог миловал. И он, Иван Павлович, сегодня самый умный и самый везучий человек на свете.
В цеху гудели, как встревоженные пчёлы. Сослуживцы хмурились, шептались о сокращениях, кто-то в панике пересчитывал стаж. А Иван Павлович… он светился. Улыбка сама приклеилась к лицу, разгладив все морщины. Даже старый станок сегодня не скрипел, а будто подпевал ему.
— Ну, Палыч, счастливчик! — с завистливым вздохом бросил молодой электрик. — На тебе пахать можно, а ты уже на покой, на пенсию, да ещё и с деньгами.
— Счастливчик! Счастливчик! — неслось со всех сторон.
Одни одобрительно кивали, другие кривились, как от зубной боли. Ему было всё равно. Он плыл над цехом, как огромный воздушный шар. Вечером — банк. Тыква превратится в карету, а кредит — в ноль.
Банк встретил непривычной тишиной. Ни очередей, ни склочных старушек. Девушка в окошке улыбалась вежливо, а Иван Павлович чувствовал себя миллионером, хотя отсчитывал последние кровные.
— Всё? — спросил он, когда та подвинула бумаги. Дрожь прошла по пальцам.
— Всё, Иван Павлович. Вы свободны от обязательств.
Свободен. Какое вкусное слово! У него подкосились ноги, но не от усталости, а от облегчения. Он вышел на улицу и безбожно, как пацан, выдохнул: «Е-есть!».
Пиво в кафе… Он его не пил — он его вдыхал. Холодное, горьковатое, счастье лилось в горло. Иван Павлович не стал брать второй кружки. «Зачем портить экономию? — думал он, млея. — Дача прокормит. Одежда не нужна. Квартира — моя. Всё. Доживём».
Он отказался от автобуса. Хотелось чувствовать каждую клеточку тела, каждую неровность асфальта. Ветер трепал редкие волосы, пиво пьянило голову, птицы орали так, будто оплачивали ему персональный концерт. Мир был прекрасен. Впервые за тридцать лет Иван Павлович шёл домой и не нёс на плечах бетонную плиту под названием «ипотека».
Он уже видел родной подъезд, уже предвкушал, как сейчас по-хозяйски бросит ключи на тумбочку, как ляжет на диван… И в этот момент в кармане задёргался телефон.
Номер жены.
Иван Павлович, ещё ничего не подозревая, нажал на зелёную трубку. И тут же отшатнулся — голос ударил наждаком по ушам, даже не дав поздороваться:
— Ты где шляешься?!
Что-то внутри него ёкнуло и перевернулось.
— Иду я, иду… — начал было он мирно.
— А чего язык-то заплетается?! — перебила она с таким отвращением, будто ловила его в мусорном баке. — Небось, нажрался как свинья! Радость нашёл, пенсионер хренов!
Счастье, которое по телу разливалось тёплым киселём, мгновенно свернулось в холодный, колючий комок под ложечкой. Он стоял посреди тротуара, сжимая телефон, и слушал эту ядовитую слюну. «Свинья…» — стучало в висках. Вместо ответа он громко сплюнул сквозь зубы: тьфу! — и ткнул пальцем в красную кнопку.
Тишина. Птицы замолчали. Ветер стал противным, липким.
Иван Павлович сел на холодную скамейку у подъезда. Не зашёл внутрь. Не мог. В ушах всё стоял этот змеиный шип. Он смотрел на окна своей квартиры — тёплый жёлтый свет, там его дом, за который он только что отдал последние горы денег… Но идти туда не хотелось.
В голове роилось тяжёлое, обидное: «Чего она? Ведь нормальная баба была… Смеялась, пироги пекла. А теперь? Старая карга. Злая. Пенсия? Мы же теперь целыми днями вместе. Как я выдержу? Она же сожрёт меня заживо, если за сегодняшнее пиво…»
Скамейка была ледяной. Иван Павлович сидел, ссутулившись, и чувствовал только пустоту. Ипотеки больше нет. Работы больше нет. Счастья — тоже нет.
Он «стрельнул» у соседа сигарету, дрожащей рукой (хотя бросил пять лет назад), прикурил и горько усмехнулся в темноту:
— Счастливчик… блин.