все главы здесь
Глава 110
Прошло несколько дней.
Степан и сам не сразу понял, что с ним происходит. Сначала казалось — боль утихла, притупилась, будто залегла где-то глубоко и больше не шевелится. Он даже подумал было: вот и все, отболело. Ан нет.
Однажды утром он вдруг ясно поймал себя на том, что думает не о Кате, не о ее лжи и предательстве, и не о том, как бабка Лукерья сказала ему об этом, а тетка Лиза подтвердила, и даже не о том, как все вдруг сломалось внутри него тогда. Он думал о детях. О них самих! А не о том, чьи они, кто их произвел на свет. У Степана вдруг неожиданно внутри него произошло разделение. Настенька и Тишка стали будто ангелочками — ничьи.
«Ничьи… ничьи…» — так повторял Степа до тех пор, пока не понял, что дети не могут быть ничьими. Они обязательно чьи-то. И сейчас они станут принадлежать тем, кто их признает и станет любить. И Степа вдруг сознался себе в том, что он их любит, — так зачем искать тех, кто полюбит? Когда вот он, Степан, прикипел всем сердцем к этим ребятишкам?
Он тут же вспомнил, как Тишка сопел, уткнувшись ему в грудь, а Степа боялся, что он задохнется, и поворачивал его личико. А Тишка вздыхал шумно и смешно морщил носик.
А еще Степан припомнил, как Настенька забавно тянула кулачки, когда просыпалась, — потягивалась. И Степа, глядя на нее, улыбался и радостно смеялся.
Он вспомнил, как малыши смотрели на него так, будто кроме него во всем мире никого и не было.
И тут его словно дернуло внутри. Он понял: тоска по ребятишкам сильнее той боли, что оставила после себя Катя. Сильнее обиды, сильнее стыда и злости.
Он еще не знал — не смел даже думать, — что хочет быть с ними навсегда. Но одно знал точно: он хочет их увидеть. Хоть одним глазком, хоть издалека. Хочет знать, что они живы, здоровы, дышат, растут. Он хотел еще раз увидеть, как они спят, услышать, как они кряхтят и плачут, оповещая мир о том, что они голодные.
На следующее утро Степан встал еще затемно. Как всегда, затопил печь, задал корм скотине, вычистил хлев, подоил корову — молча, без спешки. Делал все ровно, руками работал, а мысли где-то далеко шли своей дорогой.
На дворе стояла странная пора. Снег почти весь сошел, только в тени еще белел клочьями. Земля обрадовалась — размякла, раскисла, выпустила наружу грязь, тяжелую, темную. Солнце пригревало по-доброму, ласково, словно стараясь дать деревне напоследок хоть немного тепла.
Люди радовались этому солнцу — знали ведь: ненадолго. Еще чуть — и зима навалится по-настоящему. Морозы станут, река затянется льдом и закроется до самой весны, и тогда уж ни туда ни сюда.
Степан вышел во двор, постоял, щурясь на свет. Солнце уже било прямо в лицо — теплое, обманчивое.
И в этом свете ему вдруг ясно привиделись дети — не во сне, не в памяти, а как будто по-настоящему, живые.
Он глубоко вздохнул и понял — пора. Тут и Дарья вышла во двор, щурясь от света. Пар стоял над землей, и все вокруг казалось тихим, еще не до конца проснувшимся.
Степан обернулся к матери.
— Мать… поеду до приюта. Коль хошь чевой собрать в дорогу — так давай.
Дарья всплеснула руками, будто давно этого ждала.
— Да как жа хорошо, Степушка… — выдохнула она. — И мене с собой возьми. Река-то вскорости станет, не увидимси до весны с прибтскимя. А я и по бабке скучаю, да и деда бы повидать, Настеньку, ребятишек…
Она заговорила быстрее, сбивчиво, уже мыслями будучи в дороге:
— Ты погодь, Степа. Погодь. Я чичас… я мигом…
И тут же принялась хлопотать — то в хату метнулась, то обратно, приговаривая себе под нос что-то, будто боялась, что сын передумает и не возьмет ее с собой, или вовсе и сам не поедет.
Вышел Федор, оглядел их обоих.
— Чевой ты, мать, раскудахталаси с утра пораньша? — сторожась, но беззлобно спросил он.
Дарья тут же заговорила — быстро, торопливо, будто оправдываясь:
— Так наш у приют собралси ить. Отошел, видать, малость… отошел. Вот я и собираю гостинцы-то. И сама хочу с им податьси. Ить зима недалече, до весны не свидимси, Федька.
Федор помолчал, почесал затылок, глянул на Степана внимательно — не с расспросом, а с пониманием.
— Што ж… дело хорошее, — одобрил он наконец. — И я с вами подамси.
Дарья обернулась к нему, глаза ее вдруг засветились.
— Вот и ладно, — сказала она тихо. — Вот и ладно… Усе местя!
Спустя время Степан с объемным узлом за плечами спускался к реке. Родители шли чуть сзади. Федор с веслами, а Дарья с небольшим узелком. Она шевелила губами — видимо, читала молитву.
Берег был тихий, настороженный, будто и сам не понимал — осень это еще или уже зима подбирается. Снег, что на днях валил щедро, почти весь сошел, но остался в тени: белыми клочьями под кустами, серыми полосами у корней ив, тонкой коркой в промоинах. Земля раскисла, потемнела, пахла прелой листвой и еще чем-то непонятным. Вроде рыбой — да какая уж рыба. Давно никто не ловил из деревенских. Разве что дед Федул — тот почти круглый год на берег шастал. Зимой полыньи искал. Камыш у воды стоял побитый, с опущенными головами, а над рекой стелился легкий пар — не туман, а так, дыхание студеной воды на утреннем воздухе.
Река текла темная, спокойная, уже не летняя — тяжелая, как масло. Она знала, что скоро сомкнется льдом и уйдет в долгий сон до весны.
Степан поставил узел в лодку, уложил его аккуратно, как живое. Дарья ступила следом, осторожно, Федор сел последним, оглядел берег — привычно, по-хозяйски, будто прощался.
Перед тем как оттолкнуться, все трое перекрестились. Молча.
Степан взялся за весла. Дерево скрипнуло негромко, вода послушно разошлась кругами. Лодка двинулась плавно, не спеша, будто и ей не хотелось торопиться.
Берег медленно поплыл назад. Камыш, кусты, темная линия гальки — все отступало, растворяясь в холодном утреннем свете. А впереди была дорога — по воде, по тишине, к тому, что еще не сказано, но уже не отпустит.
Степан работал веслами ровно, размеренно, будто каждый гребок приходился в такт его дыханию. Лодка скользила мягко, без всплесков. В груди у него было тихо — не пусто, а именно тихо, как бывает перед встречей, которую долго носил в себе.
Он предвкушал. Сам удивлялся этому чувству, но не гнал его прочь. Думал о детях. О том, как они пахнут — молоком, теплом, чем-то таким, чему и названия нет. Как Настенька, слабенькая, доверчиво прижимается, как Тишка сопит во сне. И сердце у Степы всякий раз мягчало, будто в нем находили верное место и осторожно приятно нажимали.
Представлял, как бабка Лукерья его встретит. Строго, без расспросов, без охов, глянет исподлобья, кивнет коротко — мол, приехал, значит так надо. И этого будет довольно.
А потом всплыла Настя. Вдруг, без зова, без причины. Он вспомнил, как она тогда стояла перед ним — не пряча глаз, но и не смея поднять их. Как щеки у нее горели, будто от жара, а голос дрожал, хоть она и старалась говорить ровно. Как сказала о своей любви тихо, почти шепотом.
И он вспомнил ее взгляд в тот миг — открытый, беззащитный, такой, от которого не отвернешься. Вспомнил, как растерялся тогда, как не знал, что ответить, куда деть руки, куда спрятать себя самого.
Он тогда промолчал… потому что любил другую. И вот нет этой другой, а есть дети, оставленные ею, и есть Настя, которая шибче, чем он, Степа был в этом уверен, любит Катиных ребят — Настеньку и Тишку.
В душе у Степана зрело какое-то тепло, оно было таким живым, теплым и приятным, что вдруг захотелось кричать громко от радости, счастья и от того, что он понял это.
Друзья! Если вам нравится повесть, то возможно вам захочется пригласить меня на чашечку кофе здесь
Продолжение
Татьяна Алимова