***
Мы с Кириллом познакомились из-за дождя. Каждый раз после работы я шла на одну и ту же остановку напротив школы, где ждала 11-го автобуса, с конечной у парома, который перевозил меня на левый берег. На остановке был просто голый тротуар, и негде было укрыться от непогоды. Начался дождь, и мои волосы стали мокнуть — ненавижу это. Какая-то тень набежала сзади, и капли перестали на меня падать. Я обернулась и увидела пуговицу на его рубашке, причем не самую верхнюю, а ту, которую еще принято застегивать. На пуговице был венообразный узор, как на мраморе. Я боялась посмотреть вверх. Растерялась немного.
— Можно я вас укрою?
Я ничего не ответила. Почувствовала только, что мне стало теплее рядом с этим человеком. От него приятно пахло вишневыми сигаретами.
— Думал, вы не придете.
— Мы разве знакомы?
— Мы же постоянно вместе уезжаем.
Стало неловко, что я его никогда не замечала. Он держал зонт надо мной, а себя оставил под дождем. Я сказала что-то вроде: «Не хотите зайти?» И указала взглядом на купол зонта. Он ответил: «Ну, раз приглашаете…»
Так мы стояли и молча ждали автобуса, он опаздывал. Я расстроилась из-за того, что опять забыла зонт и вообще оделась не по погоде. Было холодно, а его теплое тело было совсем близко. Если бы автобус приехал вовремя, то, может быть, этого бы не случилось, но в итоге я прижалась головой к его предпоследней пуговице, а он переложил зонт в другую руку и освободившейся рукой обнял меня за плечи.
— Когда у людей мокнут волосы от дождя, то от них всегда приятно пахнет шампунем, как от вас сейчас. И это такой домашний, уютный запах, что очень странно ощущать его на улице, да? Однажды в детстве я намылил голову, но забыл ее ополоснуть. Еще и ребята на улице крикнули, чтобы я вышел в футбол играть. Я долго не думал — побежал на улицу. Устал, пока бежал вниз по лестнице, и появился перед ними весь запыхавшийся и с пеной на голове, за что и получил прозвище «Конь». Меня так до конца школы и звали.
Я всё-таки подняла голову вверх и сказала:
— Можно попросить вас помолчать?
***
Когда мой дедушка Юрий Алексеевич сильно постарел, то его разум стал таким же мутным, как бельмо на его левом глазу. Он перестал узнавать кого-то кроме бабушки, а про меня говорил, что я славный мальчик. Я на него не обижалась. Он был не первым, кого вводило в заблуждение мое андрогинное имя.
Он почти не разговаривал, скорее, бездумно повторял одно и тоже. Например, часто вспоминал историю про то, что родители назвали его в честь Гагарина. Он рассказывал эту историю ни к месту. Просто хватал меня за руку и прожигал насквозь своим слепым глазом.
— Родители, — говорил он, — были так впечатлены подвигом советского космонавта, что назвали меня Юрием. А с отчеством мне просто повезло.
Недавно я нашла его военный билет, красную потрепанную книжицу, и зачем-то его открыла. Наверное, хотела посмотреть на фотографию дедушки в молодости. Там была дата рождения, и оказалось, что дедушка родился за десять лет до первого полета человека в космос, когда имя Гагарина было еще никому неизвестно.
Его история была выдумкой, бессознательным, а потому невинным обманом. Несмотря на это, всякий раз, когда дедушка видел меня, он блаженно улыбался, махал рукой и кричал: «Поехали!»
***
Мы переправились на левый берег. Дождь уже кончился, а мы все еще шли под зонтом. Ему нравилось, что я держусь за его предплечье. А мне нравилась трогать его грубую замшевую куртку. Замша была похожа на мелкую наждачную бумагу. Перед домом я снова спросила: «Не хотите зайти?» Он ответил: «Ну, раз приглашаете…»
— Давайте зайдем, с мамой познакомимся.
Я думала, что он сбежит после этого, но он согласился и даже спросил, как зовут мою маму.
— Когда зайдем, она предложит тебе тапки, и, если хочешь ей понравиться, то не вздумай отказываться. Я серьезно, иначе это закончится истерикой. Она работает в обувном магазине, и у нас дома миллион тапок. Понял?
— Хорошо, хорошо. А вас-то хоть как зовут?
Мы поднимались по грязной лестнице. Никогда не любила гостей из-за этого. Всякий раз приходилось вести человека через облезлую штукатурку, консервные банки с окурками и кислый запах боюсь предположить чего. Было так стыдно, будто это я намусорила. Кажется, это и есть настоящее чувство родины — когда тебе стыдно за хаос, который ты не устраивал, но и не сопротивлялся ему.
— Мама, это Конь
— Кирилл, вообще-то. Здравствуйте, Ольга Николаевна.
— Да, это Кирилл, он спас меня от дождя. Сказал, что теперь мы должны ему чай с пряниками.
За столом Кирилл болтал за нас троих. Рассказывал истории из детства. Мама была совершенно очарована и влюбилась в него быстрее, чем я.
— Женя, у вас очень хорошее имя. В третьем классе мне нравилась девочка, которую тоже звали Женя. Я всё не знал, как ей признаться. Как-то раз я ходил с мамой на почту, увидел там открытку, на которой было написано «Любимой Жене», ну, и подпрыгнул от счастья, потому что это было то, что нужно. Я решил подарить ей открытку, чтобы она прочитала её и всё поняла, поняла, что я ее люблю. Гениальный план, да? Мне бы не пришлось произносить эти неловкие слова, ведь они уже были написаны. Когда я решился попросить маму купить мне открытку, она посмотрела на меня с полным непониманием, но открытку купила.
На следующий день моя возлюбленная держалась за живот от смеха, а я покраснел и сбежал с уроков, потому что на открытке, как оказалось, было написано «Любимой жене́».
***
В последнее время моя память стала отмалчиваться, когда я пыталась у нее что-то спросить. А иногда она, наоборот, говорила, когда я даже не спрашивала. Например, вчера я проснулась среди ночи и случайно вспомнила одну сцену из тех времен, когда дедушка был еще жив, но его сознание уже разлагалось и выветривалось.
Это всё из-за музыки. Бывает такое, что проснешься с какой-то музыкой в голове и никак не можешь вспомнить ее названия или автора, а я сильно нервничаю, когда не могу что-то вспомнить. И вот я лежала и не могла уснуть, мучалась. Потом собралась пойти на кухню за водой, села на край кровати и сразу поняла, в чем дело. Я не вспомнила названия, но вспомнила день, когда впервые ее услышала.
Еще в школе я любила приходить к бабушке с дедушкой по средам, потому что по средам транслировали одну музыкальную радиопередачу. У них вообще постоянно играло радио и всегда одна и та же станция. Они не выключали его даже ночью, разве что делали потише. Не знаю почему… Может, боялись остаться в тишине и услышать свои мысли. Много ли хороших мыслей в старости? Один радиоприемник был на кухне, а второй в спальне, и работали они одновременно. В детстве я часто искала место в квартире, откуда было слышно сразу два устройства, и всегда находила его где-то возле ванной. Меня удивляло, что эти приемники включены не в обычные розетки, а в какие-то особенные черные розетки, которые все называли радиоточками. Потом все эти радиоточки куда-то исчезли вместе с приемниками.
Передача, которая мне нравилась, называлась то ли «Аэроплан», то ли «Дирижабль», в общем, что-то связанное с полётом. Там рассказывали про интересную музыку, которую нельзя было услышать по телевизору. Ведущий говорил спокойным, умиротворяющим голосом, говорил с такой добротой и пониманием, что мне казалось, что он своим голосом укутывает меня в пуховое одеяло. Конечно, я не могла его видеть, но всегда чувствовала, когда он улыбался. Не знаю, как это получалось, может, из-за едва уловимого придыхания, но я ясно слышала эту любящую и добродушно-хитрую улыбку чеширского кота. Так бог мог бы улыбаться, смотря на своих глупых, непослушных, но таких милых людишек.
Однажды, я тогда уже жила в этой квартире и присматривала за дедушкой, пробил полдень и началась радиопередача. Этот выпуск был про эмбиент, о котором я ещё ничего не знала. Чеширский кот рассказывал про зарождение жанра и про своих любимых представителей, а я следила за дедушкой, чтобы он благополучно встал с кровати после долгого сна. Он мог упасть и не раз уже падал, когда вставал один.
Обычно утренние подъемы занимали не больше пяти минут, но сегодня дедушка еле поднялся, сел на край кровати и стал смотреть в пустоту комнаты. Я пыталась убедить его, что время позднее и давно пора подниматься, но он, как казалось, вообще не понимал моего языка.
В конце концов я устала с ним разговаривать и села на стул напротив кровати. В это время по радио заиграла музыка. Сначала я не обратила на нее внимания и все смотрела на дедушку, на его седую бороду, высокий лоб и худые плечи. Он очень красиво постарел. Затем я почувствовала, что музыка сильно меня задевает. Она была спокойной, меланхоличной и глубокой. Я заметила, что она меня гипнотизирует, что ли.
Дедушка казался тоже впавшим в транс индусом, разве что сидел не в позе лотоса. Он смотрел сквозь меня двумя разными глазами, мутным левым и ярко-голубым правым. Я, как заколдованная, наблюдала за его медленными покачиваниями, за этим танцем под музыку, у которой даже не было ритма.
Голубой радиоприемник висел прямо у изголовья кровати, и его цвет напоминал дедушкин правый глаз. Я все смотрела на дедушку и вдруг подумала, что он не слышит музыку, не видит меня и у него уже нет сознания, он ни о чем не думает и ничего не помнит. Его душа покинула тело раньше, чем само тело умерло. Дедушка превратился в предмет, он не умер, он слился с миром вещей. Его душа стала этой глубокой, потусторонней музыкой.
Оказалось, что мы сидели друг напротив друга уже минут двадцать, и время передачи подходило к концу. Музыка кончилась, мне вдруг стало страшно, но бог из радиоприемника сказал: «Друзья, я желаю нам всем мира. До свидания».
***
— Серьезно? Ты забыла про годовщину? Мы же в этот день познакомились на остановке, ау!
— Отлично. Да, забыла. Не надо из этого делать сцену в духе дешевого сериала, окей?
— В сериалах обычно мужчины забывают о годовщинах.
— Да кому вообще всрались эти годовщины?
— Мне.
Он произнес это таким обиженным тоном, что мне стало стыдно. Сейчас, сидя на краю кровати, я вспоминала эту сцену в парке и хотела вернуться в прошлое и ответить ему с вызовом что-то вроде: «А мне они вообще до лампочки» и голову так высоко задрать. Посмотрела бы на него. Нет, как же это глупо, хорошо, что я промолчала.
Мы говорили тогда на повышенной громкости. Помню, мимо пробегала девушка, которая со своими узкими плечами, рельефной талией и круглым задом, была похоже на самую элегантную шахматную фигуру — на слона. На ней был облегающий спортивный костюм, который я бы никогда не смогла надеть из-за своей непропорциональной фигуры, сутулости, возраста… Я так долго могу продолжать, не в этом дело вообще. Она пробегала и обернулась на нас с немым вопросом: «Почему вы еще вместе?» И убежала, виляя своей идеальной попой. Я тогда подумала: «Вот же сучка». А сейчас вспомнила ее взгляд и узнала его. Да, я всегда так же смотрела на парочки, которые громко ссорятся на улице.
Зачем я вообще ее вспомнила? Я же о другом хотела… Просто было обидно от ее взгляда. Мы ведь тогда в первый раз так сильно поссорились.
— Не понимаю, что хорошего в том, что прошло три года жизни. Мы постарели на три года, что дальше?
— Не в этом дело, Жень. Может, мне и не нравится, что прошли три года моей жизни, но мне важно, что прошли три года нашей жизни.
Я уверена, что он предвидел этот разговор и мою реакцию на него, поэтому заранее подготовил эту складную фразу. Еще немного, и такими темпами я поверю в заговор масонов, рептилоидов и тамплиеров против меня.
Опять хочется вернуться в прошлое и спросить у него: «Как ты можешь на меня обижаться? Ты же знаешь, что происходит с моей памятью». Он бы ничего не ответил, потому что этот аргумент нечем бить.
***
Я почти не помню дедушку на улице. Много последних лет он не выходил из дома и стал напоминать какого-то домашнего питомца, попугая, который летал по квартире и выкрикивал несколько известных ему фраз. Чаще всего кричал: «Поехали!» или «Знаю я вас…»
Он выходил разве что на балкон, чтобы выкурить пару сигарет «Примы» за раз. У них не было фильтра, поэтому он сам вытряхивал немного табаку с одного конца сигареты и делал себе мундштук, как у папирос. От этого его большой палец был всегда грязно-желтого цвета.
Оказалось, что у деменции есть положительные стороны. Однажды дедушка проснулся и забыл пойти на утренний перекур. Он просто забыл, что курил всю жизнь. Может, он и испытывал эти муки зависимого человека от нехватки никотина, но он не смог понять, из-за чего эти муки происходят. Если кто-то захочет бросить курить, то я знаю способ.
Он всегда ходил по дому в шубе. Даже летом. Никогда с ней не расставался и очень злился, если бабушка пыталась ее снять.
Есть такая загадка: «Сидит дед, во сто шуб одет. Кто его раздевает — тот слезы проливает». Да, правильный ответ — лук. Но лет в семь, за новогодним столом, когда один из дальних родственников задал мне эту загадку, я в полной уверенности крикнула: «Это деда Юра!» Как говорится, ответ убил. Все смеялись. Кроме дедушки — он к тому времени уже не понимал шуток и если и смеялся, то только без повода.
Как-то зимой я пришла к старикам после школы. Тогда я еще не знала, что спустя годы буду в этой школе преподавать. В тот день я немного устала, напилась чаю, согрелась, а потом улеглась на диван и с закрытыми глазами слушала ту музыкальную передачу по радио. Чеширский кот успокаивающе мурлыкал что-то про The Divine Comedy, а дедушка ходил по квартире и напевал какие-то свои песни, далекие от английской барокко-поп музыки. Часы тикали прямо над головой, и музыка по радио играла вместе с этим настенным метрономом. Я начала потихоньку засыпать, но слышала, как дедушка остановился недалеко от меня, постоял немного в нерешительности. Затем он снял свою драгоценную шубу с костлявых плеч и укрыл меня ею. Я почувствовала гладкую подкладку этой шубы, она была немного прохладной. Дедушка ушел дальше бродить по квартире, а я уже не могла уснуть от трогательности момента и от тяжелого запаха «Примы», который исходил от шубы.
***
Пришлось пойти на кухню и поставить чайник. Сегодня, наверное, уже не лягу. Села проверять домашку 5б и поймала себя на мысли, что десять лет назад занималась тем же самым — готовилась к школе утром перед уроками. Сидела на этой же кухне, за этим же столом. Я часто жила у бабушки и дедушки, потому что моя школа находилась на правом берегу Тутаева, и, чтобы не попасть в межсезонную изоляцию, когда лед тонкий, а паром еще не ходит, я оставалась жить у стариков, чья квартира в пятиэтажке тоже была на правом берегу. Старики были еще живы. В этой квартире невозможно о них не думать.
Конечно, тогда я представляла свое будущее иначе. Я думала, что стану известным математиком, который презентует публике решение одной из «Задач тысячелетия», приветливо кивает на комплименты гостей («Это гениально!», «Да-да, я знаю»). Больше всего я хотела заниматься комбинаторикой и теорией вероятности, потому что это связано с другой моей страстью — шахматами. Я не была вундеркиндом, но мечтала хотя бы стать первым человеком в семье, у которого есть высшее образование.
В старших классах мои способности немного просели. В итоге я даже не поступила на математический факультет и стала вести шахматный кружок в школе, а потом и заменять учителя математики, потому что он жил на левом берегу и иногда просто не мог попасть на уроки. Вот и вся моя «блестящая» карьера.
Первый раз я увидела шахматную доску в книжном шкафу. Я недавно научилась читать и, стоя на стуле, доставала книги по очереди, чтобы прочитать только их название, а потом говорила бабушке, что прочитала за сегодня тридцать книг. Она каждый раз меня хвалила и смеялась. Один раз я потянула за корешок, чтобы привычно наклонить книгу к себе и достать из ряда остальных, но вытащила в итоге какую-то клетчатую коробку, у которой даже названия не было. Внутри доски что-то гремело, и я открыла ее, чтобы посмотреть, что там прячется. Какие-то деревяшки черного и желтого цвета упали на пол, и их шум предсказуемо вызвал бабушку. Бабушка еще не успела прийти и наругать меня, как я уже догадалась, что фигурки как-то соотносятся с черно-желтыми клетками. Наверное, это игра, в которой каждая фигурка стоит на своем цвете и… В комнату вошла бабушка и крикнула: «Юрий Алексеевич, научи Женю в шахматы играть!»
Оказалось, что клетки и фигурки не черно-желтые, а черно-белые. Оказалось, что у большинства фигур есть два названия. Дедушка сбивчиво рассказал правила, и мы сели играть. В первой партии я, разумеется, получила детский мат. Во второй узнала, что такое рокировка. В третей я заметила, что дедушка неправильно ходит, не так, как сам рассказывал, а в четвертой партии поставила ему мат. Дедушка сильно расстроился, и больше мы не играли.
Весь следующий год я отчаянно искала новых соперников для игры в шахматы и выигрывала всех, кто мне попадался, может, кроме Костика, мальчика старше меня, который приезжал на лето и приходился нам каким-то родственником. В первый год в школе я записалась в шахматный кружок (всегда думала, что лучше бы он назывался «шахматный квадрат»), и оказалось, что у меня есть способности.
Я стала учить основные дебюты и разбирать классические партии. Играла вслепую, чтобы лучше чувствовать шахматное поле. Тренер, который почему-то не разделял мою страсть к математике и вообще ходил в спортивном костюме, как какой-нибудь физрук, таскал нас по различным соревнованиям. В десять лет мы поехали в Ярославль на областной турнир, где я заняла первое место среди детей до двенадцати. Мне вручили медаль в виде позолоченного ферзя и шоколадку. В школе меня очень хвалили, и сама я была в восторге.
Потом были московские соревнования, и я взяла верх только со второй попытки. Тренер на том турнире очень громко радовался моей победе, всплескивал руками и кричал что-то вроде: «Так его! (моего соперника) Знай наших!» Помню, что мне было стыдно и хорошо. Так я стала гордостью школы, где до сих пор висит мой подростковый глупый портрет на черно-белом клетчатом фоне.
После пятнадцати я стала все чаще проигрывать. Каждый раз за шахматным столом мне было страшно, и этот страх исходил почему-то из живота, казалось, что в нем ползает муравей и поедает внутренние органы. Я отвлекалась на мысли об этом муравье и уже не могла быстро просчитывать ходы. В итоге я не прошла отбор на всероссийские соревнования.
В детстве ты слышишь: «Ты такая способная для своих лет! Такая талантливая!», а потом ты взрослеешь и слышишь это всё реже и реже. Тебе пророчат «блестящую карьеру». (Почему-то карьеру всегда называют «блестящей». Потому что она кому-то режет глаза, что ли? Надеваем солнцезащитные очки, ребята, кажется, у нее блестящая карьера…) А потом ты понимаешь, что нет в тебе ничего особенного, но в твоей жизни остаются эти жужжащие, надоедливые насекомые, не дающие спать по ночам — твои амбиции. И что делать со своими амбициями, когда ты ведешь шахматный кружок в провинциальной школе?
***
Кирилл проснулся раньше семи утра. Наверное, я разбудила его клацаньем клавиатуры. Пришел на кухню в одних трусах, затем стал пить воду прямо из чайника и чесать свой мохнатый живот. (И если бы только живот.) Затем он рыгнул, зевнул, крякнул. Издал весь этот набор странных звуков просыпающегося мужчины. И, наконец, что-то пробурчал про «доброе утро».
Потом он приблизился ко мне с ленивой грацией белого медведя и заглянул в мои записи на ноутбуке — не люблю, когда он так делает, но и резко закрывать Google Docs тоже как-то неловко.
— Я вообще не понимаю, из-за чего ты так переживаешь. Мне нравится быть обычным человеком. Никто не узнает тебя на улице. Никто не ждет от тебя великих дел. Ты просто живешь и радуешься мелочам, и в этих мелочах видишь всю вселенную. Вот взять, к примеру, меня. Обычный среднестатистический Кирилл. Я проснулся. Уже неплохо, да? Сейчас весна, рассвет, я проснулся в доме с любимой женщиной. С тобой, дура. Пришел на кухню. Я могу ходить, представляешь!? Для кого-то это уже предел мечтаний, а я могу просто взять и пойти на кухню. Выпил чистой воды. Мне иногда даже страшно оттого, как я счастлив. Страшно и стыдно. Слушай. Сегодня я пойду на работу, заниматься с детьми футболом. Занятия после школы, так что мне некуда торопиться. Поеду на автобусе и выйду на улице, где сейчас сирень цветет. Я сверну в какой-нибудь двор и выкурю сигарету. Не хочу, чтобы дети знали, что я курю, поэтому прячусь. Не смейся, ты сама так делаешь. Мы будем заниматься на свежем воздухе. Время манежа кончилось, и пошло оно к черту, да? Знаешь, дети любят футбол, это не уроки какие-нибудь. У них глаза сияют, и в них столько энергии, что они могут часами носиться по полю. Женя, это прекрасно, и я вижу это каждый день. Кто-нибудь из них сегодня обязательно подерется, они не могут не подраться. Но на следующий день забудут обиды, и два бывших эм… комбатанта будут обниматься после забитого мяча. Потому что это дети, Жень, и они прощают так же быстро, как обижаются. Кто-то говорил: «Будьте как дети». Блин, я согласен. Потом я пойду домой пешком. Город маленький. Почему бы не прогуляться? Зайду за гаражи и выкурю сигарету, которую ждал весь день. Главное — пацанов там не встретить, которые тоже зайдут покурить. Но тут уж либо я их, либо они меня. И эта сигарета, знаешь, будет так хороша, как встреча с любимой после долгой командировки. Ну да, я не мастер сравнений. Хороша будет сигарета, короче. Я пойду дальше, пойду по местам, по которым с закрытыми глазами могу пройти — наизусть их знаю. Да и не трудно это, ведь наш город такой прямой. Я бы даже сказал, понятный. Простой и обычный, как я. Вот торговый центр и уродливая парковка перед ним. Вот выставка заборов один другого страшнее и бесполезнее. Тут разбитый тротуар, который все никак не могут восстановить. Тут полосатые трубы от завода, похожие на гигантские вафельные трубочки. Не знаю, что на этом заводе производят, может, правда трубочки. Справа ментовской участок. Слева детский сад. Лужа, которая образуется на одном и том же месте уже десятилетия и почти никогда не высыхает. Окурки возле автобусных остановок. Отовсюду пахнет сырой землей и сиренью. Я подойду к своему району, в котором пусть и не родился, но в котором сейчас живу. К месту, где посреди леса выросли пятиэтажки. Увижу тебя в окне. Первый этаж все-таки. Ты на кухне, готовишь что-то. Услышу, как сковородка шкварчит. А потом до меня долетит теплый запах еды. Я улыбнусь, подсматривая за тобой. Ты еще не знаешь, что я рядом, а я вижу тебя, и мне тепло становится, оттого что ты дома, ждешь меня. Мне опять, который раз за день, станет страшно и стыдно от счастья. Нет, правда, за что мне это?
***
Его речь менялась постепенно. Не помню, чтобы она когда-то была хорошей, но в моем раннем возрасте, лет в 6, он мог говорить логично, более-менее долго, но все-таки заторможенно. Думаю, в то время наша речь была на одном уровне. Но дети говорят медленно из-за неразвитого речевого аппарата. Можно сказать, с непривычки. А дедушка просто медленно соображал.
Потом я стала говорить лучше, а дедушка сильно сдал. Он стал рассказывать свою историю про то, что его назвали Юрием в честь Гагарина, очень долго. Я слышала ее миллион раз и иногда просто поторапливала, договаривая за него фразы. «Да-да, а с отчеством тебе просто повезло».
Затем дедушка стал произносить только шаблонные фразы, какие-то устойчивые выражения, которые вплелись в его память и стали чем-то вроде узлов, которые связывают его нейроны. Он говорил: «Доброе утро», «Женя — хороший мальчик», «Без четверти девять», «Приятного аппетита», «Старость — не радость», «Всего хорошего». Все эти фразы так крепко вошли в мозг, что не выходили оттуда и за год до смерти. Сначала он произносил их к месту: говорил «Доброе утро», когда на дворе действительно было утро. Потом же просто произносил эти фразы бездумно и в случайном порядке. Так он и правда стал напоминать попугая.
Помимо этого набора приличных речевых конструкций, он отлично помнил и воспроизводил все известные мне матерные слова и известные ему одному похабные частушки. Делал он это без злобы, наоборот, с воодушевлением. Просто говорил то, что мог вспомнить, и радовался чуду памяти. Блаженно улыбался и хихикал.
Бабушке это очень не нравилось. Ей было стыдно перед гостями: перед тётей Зоей со второго этажа, перед почтальоном, который приносил пенсию, и передо мной, конечно. Я же была тогда подростком, а в её глазах и вовсе ребёнком, при котором невозможно материться. По этой же причине наша семья перестала собираться по праздникам. Например, когда у стариков был юбилей свадьбы или чей-то день рождения. На предложение собраться бабушка говорила: «Нет, дед опять будет похабничать».
Перед смертью дед перестал похабничать. В последние дни он ничего не говорил, кроме своего любимого восклицания «Поехали!».
***
Мы с Кириллом поселились в этой квартире на первом этаже. Первые сорок дней после смерти дедушки мы не заходили туда. Не только из-за траура. Не ради приличия даже. Мне было просто страшно от мысли, что я зайду в эту пустую квартиру, где уже никто не живет, но все вещи напоминают о стариках. И что делать с этими вещами? Нужно много сил, чтобы от них избавиться.
Потом я выиграла еще немного времени, пока мы не уладили все юридические дела. Получить наследство не так-то просто. Нужно было заявить нотариусу о праве на имущество. Собрать кучу документов: завещание, свидетельство о смерти, бумаги, доказывающие родство, право собственности умершего на квартиру и т. д. Это заняло еще несколько месяцев, в которые я могла подготовиться и к вступлению в наследство, и к буквальному вступлению в эту квартиру.
Наконец всё было улажено. К тому моменту мы с Кириллом никогда не жили вместе. Может быть, когда другие парочки съезжаются, для них это милый и долгожданный момент. Я же чуть не заплакала, когда зашла в квартиру и услышала, как работает радио, сразу два радиоприемника, которые никто не вспомнил выключить, и они несколько месяцев общались друг с другом об одном и том же.
Сначала было дико и неуютно. Здесь был еще кисловатый запах стариков, похожий на запах мочи, к которому я успела привыкнуть, когда ухаживала за дедушкой. Ковры на полу и на стенах, старая мебель, клеенки на столах, чайные сервизы, никому не нужный телевизор, шкаф-стенка, стационарный телефон и печатная телефонная книга, в которой я раньше могла найти домашние номера одноклассников — всё это Кирилл обозвал «бабушкиным ремонтом» и вызвался обновить. Я не стала спорить, всё-таки нам здесь жить, и в то время еще не боялась потерять прошлое. Отвоевала только пару особенно важных для меня предметов, например, кухонный стол, за которым я любила делать уроки по утрам.
Мы поселились в разных комнатах. Чем больше личного пространства, тем лучше, подумали мы. Я стала жить в дедушкиной комнате. В будущем оказалось, что это было даже излишне символично.
— Тебе здесь нравится?
— Я вот что думаю: мы собираемся здесь жить, значит, надо сразу поладить с домовым, да? Оставим ему молоко и печенье на столе. У нас на севере так принято. Там же повсюду духи. В лес идешь — оставляешь хлеб с медом на пеньке, чтобы «лес не забрал», то есть чтобы не потеряться. А если в новом доме жить хочешь, то сразу нужно домового задобрить, ты же у него в гостях теперь. По крайней мере, это твой сосед. Ну, мне так в детстве говорили. Вот. И главное — хорошую еду оставить, не огрызки какие-нибудь. Что сам любишь, тем и поделись. Но без экзотики тоже. Надо какую-то местную еду, к которой домовой привык. Мы раньше рыбу оставляли. Домовому, видимо, нравилось, раз у нас всё хорошо было.
***
В детстве я долго не могла понять, что с дедушкой что-то не так. Он казался мне чудаковатым, но я не думала, что это какая-то болезнь. Думала, что он просто такой человек со своими особенностями. Он считает меня мальчиком, не выходит из дома, ходит в шубе даже летом. Начинает говорить и забывает, что хотел сказать. Но он нормальный, просто такой особенный.
Затем я часто слышала как взрослые говорят слово «альцгеймер», которое меня сильно пугало. Бабушка сразу придумала сказку про злого волшебника Альцгеймера, который охотится за человеческими мозгами, медленно крадет их пока мы спим.
— А зачем ему мозги?
— А у него своих нет. Слушай. Жил-был ученый врач по имени Альцгеймер. Он изучал всяческие недуги и очень хотел открыть какую-нибудь новую болезнь, чтобы прославиться, чтобы болезнь назвали его именем. Болезнь Альцгеймера. Долго-долго он искал новую болезнь, долго не спал по ночам, занимался исследованиями и читал книжки, но так и не смог найти ничего нового. А у всех его друзей уже были свои болезни, болезни, которые назвали в их честь. У Паркинсона была своя болезнь, у Бехтерева и даже у Дауна, прости господи. А у Альцгеймера не было. Так вот. Решил он изобрести свою болезнь и заразить ей простых людей, а потом назвать болезнь в честь себя и прославиться.
— Вот же гад!
— Вот-вот. Бог медицины Гиппократ также подумал и разгневался на Альцгеймера. Альцгеймер давал ему клятву, что не навредит другим людям и нарушил ее. За это Гиппократ отобрал у него мозги и запер в психиатрической лечебнице. Но Альцгеймер начал красть мозги санитаров, пока те спали, стал умнеть и сбежал из лечебницы. Теперь он странствует по белому свету и ворует чужие мозги, чтобы выжить. Вот и до нашего Юрия Алексеевича добрался.
Однажды, когда дедушка ещё выходил на улицу, он пошел в магазин за продуктами. Он купил все правильно, ничего не забыл. Дедушка даже список продуктов не взял, потому что переживал из-за своей памяти и не хотел признавать свои проблемы. Вот только домой он уже не смог вернуться. Заблудился и целый час ходил с пакетами по нашему микрорайону. Бабушка быстро нашла его и привела назад. Он сидел уставший и грустный на лавочке возле соседнего дома. Помню как они пришли, я была там. Дедушка вернулся очень недовольный и сразу ушел в свою комнату. После этого случая он перестал выходить из дома, а слово «альцгеймер» исчезло из нашей жизни. Вместо него появилось слово «деменция», но я была уже чуть взрослее и не поверила бы ни в какие сказки.
***
За что я люблю Кирилла? Нужно это сформулировать, потому что иногда я забываю. Кирилл, если ты это когда-нибудь прочитаешь — то без обид, ладно?
Конечно, люблю его за то, что он всегда счастливый и спокойный. Меня приятно удивляют такие гармоничные люди. Кажется, они всем довольны, не терзаются сомнениями, не мучаются комплексами. Они не склонны к бесконечному самокопанию. Сама я не такая — вечно о чем-то грызу ногти, но рядом с Кириллом всегда становится лучше.
Кирилл — «простой человек» (не знаю, что это означает, просто он сам так говорит), но простой — не значит поверхностный. Он никогда не читает книг, не учится чему-то новому, но его мысли всегда ясные и глубокие в своей простоте. Видно, что он часто думает и умеет это делать. Умеет как-то здраво смотреть на вещи.
Он огромный, и, может, это банально, но когда он рядом, то я чувствую себя в безопасности, хотя Кирилл такой человек, который и комара не прихлопнет, только смахнет его с руки.
Что еще? Укрывает меня одеялом, когда я засыпаю перед включенным на ноутбуке сериалом. Вкусно готовит. Моет посуду и прибирается, из-за чего я не чувствую себя типичной домохозяйкой, а для меня это жизненно важно. Он отвечает на мои сообщения где-то через 7-8 секунд. Разрешает спать в своих вещах. Может все починить. Хотя это не в счет — сломать он тоже что-то может. Он меня любит и точно никогда не изменит. Не потому что предан мне, как домашний зверек, а потому что ему лень, а это самый надежный пояс верности. Ему просто неохота заводить новые знакомства, ворковать с кем-то, устанавливать новые эмоциональные связи. Я в нем уверена.
Кирилл напоминает мне разных животных. Чаще всего белого медведя или пушистого кота. Он постоянно издает какие-то звуки, похожие на мурчание, особенно когда рассказывает о своем детстве в «Мурррманске».
Он по тысяче раз рассказывает одни и те же истории из прошлого, и мне всегда приятно их слушать. Я восхищаюсь его памятью, он будто бы вообще ничего не забывает и невольно запоминает точные даты всех событий, что с ним происходили. Часто приходит утром на кухню и говорит: «Сегодня 21 июня, кстати. Россия обыграла Голландию на чемпионате Европы. Хочу пересмотреть» или «В этот день, но семнадцать лет назад я впервые влюбился. Тогда тоже была среда». Я ему завидую, потому что не могу запомнить даже, когда у моих близких дни рождения.
Меня восхищает не только его память, но и его отношение к воспоминаниям. В нем нет никакого самолюбования и трепетного отношения к своему детству. Он ценит воспоминания, но не трясется над ними, не наслаждается этими сладкими ностальгическими снами, он просто всё помнит и постоянно рассказывает, рассказывает, рассказывает.
***
Наша семья перестала собираться вместе по праздникам и стала собираться только на поминках. Помню, когда бабушка умерла, пришли многие из тех родственников, кого я тысячу лет не видела. Мы собрались дома, распахнули крылья раскладного стола, попросили стулья у соседей. Я и мама готовили еду. Кирилл бегал в магазин за водкой и забытыми в спешке майонезами и банками с зеленым горошком. В тот день он был представлен семейной публике как мой молодой человек и, разумеется, всем понравился.
— У нас на севере было принято класть в гроб некоторые вещи усопшего. Немного — сколько поместится. Мне раньше не нравилась эта традиция, она казалась какой-то неприличной, да? Неужели человек такой жадный, что даже после смерти не хочет расставаться со своим добром? Ну, я так думал. Но потом оказалось, что это, наоборот, символ щедрости, потому что вещи покойника нужны были для подарков умершим родственникам. Я в гроб своей бабушки положил книгу Александра Дюма. И я знал, кому она её подарит. Её сестра любила исторические романы и умерла за пару лет до этого.
За столом все были зажатые, как в гробу. Мама старалась не плакать, Кирилл наливал водку. Постепенно все немного расслаблялись, и я видела, как мы, люди, на глазах привыкаем к утрате и забываем горе. Костик — внучатый племянник моей бабушки, тот самый, который обыгрывал меня в шахматы в детстве, — уже позволял себе отпускать небольшие шутки, но перестал, потому что никто с них не смеялся.
— Жить надо так, — говорил Костик, — чтобы про тебя не говорили «отмучился».
Мне хотелось дать ему подзатыльник, как раньше.
Один дед с самого начала был навеселе. На похороны мы его не взяли, да он бы и не вышел из дома. Думаю, он вообще не понимал, что происходит, и предполагал, что мы собрались на праздник. Он пел матерные частушки и постоянно тянулся к выпивке. Все смотрели на него как на юродивого. Некоторые родственники вообще были в шоке, потому что последний раз видели дедушку лет пятнадцать назад, когда он был еще нормальный или почти нормальный или более нормальный...
Во многих глазах читалось: «Дед сдал». Если бы на поминках было принято бросать букет, как на свадьбах, то дедушка обязательно бы его поймал. Непонятно, кто бы бросал букет, конечно, да это и не важно — все и так понимали, что Юрий Алексеевич следующий.
***
За что я не люблю Кирилла? За то, что он пьет каждый день. Мой отец — алкоголик, который ушел из семьи, — типичная история, повтора которой я боюсь в своей жизни. Кирилл после трех-четырех банок расслабляется и добреет. Он становится еще более чутким и внимательным, хорошо шутит и радуется жизни. Иногда часами сидит на кухне, пьет пиво и лепит котлетки. Одни плюсы, казалось бы, но нет. От пива он толстеет и сам становится похож на пивной бочонок, но его это даже не волнует.
Иногда я прошу, чтобы он устроил себе «день здоровья» и не пил хотя бы сегодня, и Кирилл соглашается, но его настроение в этот день находится где-то на дне бутылки. В итоге вместо «дня здоровья» у нас проходит «день пассивной агрессии».
Он ни к чему не стремится. Когда-то он играл в Мурманском «Севере», был очень талантливым футболистом, как сам рассказывает, но получил травму (разрыв крестообразной связки), и после неудачного лечения ему запретили близко подходить к спорту. Теперь он тренирует детей и не уйдет с этой работы, потому что в ней соединяется его бесконечная любовь и к футболу, и к детям. Временами я вспоминаю все его захватывающие рассказы о футболе, о драматичных матчах, о сложной судьбе спортсменов; вспоминаю рассказы, от которых даже мне, человеку равнодушному к спорту, становится интересно, и прошу Кирилла попробовать себя в спортивной журналистике, написать пару статей и отправить их на конкурс, например. Он отмахивается от меня, как от осы, и говорит, что он силен только в устном творчестве, но никак не в письменном.
Он храпит, постоянно меня перебивает. Постоянно говорит мне, что я что-то забыла. Это невыносимо!
Кирилл не хочет путешествовать и вообще не любит лишний раз выходить из дома. Я все детство мечтала, что буду ходить с рюкзаком, в котором помещаются все мои вещи, автостопить, изучать города и природу. В итоге сижу в своем всеми забытом Тутаеве и смотрю из окна на разбитую детскую площадку; листаю ленту, а у бывших одноклассников на страницах фотографии их блаженных лиц на фоне моря, гор, Петербурга.
Секс с Кириллом — это скучно. Он никогда меня не удовлетворяет, не только потому что устает через пару минут и идет к холодильнику за пивом, а потому что ведет себя чрезвычайно деликатно, а мне (уж извините) нужна страсть и дикость, о которой я его не раз просила, но Кирилл боится даже слегка меня придушить, потому что я могу получить травму. Он совсем не страстный человек, а мне и не хочется к нему приставать, потому что я знаю, что из этого выйдет. Спустя три года у нас нет никакого физического влечения друг к другу. Мне неприятно смотреть на него без одежды и вспоминать, каким прекрасным я встретила его в тот дождливый день.
Кирилл, прости, пожалуйста, за все эти циничные рассуждения, но мне нужно все взвесить. Я знаю, что ты поймешь.
***
Что я такое? Не человек, а клубок комплексов и неврозов, а Кирилл — это кот, который играет с этим клубком.
Как-то весной я пошла в Ozon за заказом, передо мной стояли две женщины, одну из которых я даже знала, потому что ее мальчик учился в нашей школе. Я увидела нас троих в зеркале открытой примерочной и не сразу поняла, где я в этом отражении. Мы были неотличимы: сумка, сапоги до колен, пуховик, в котором мы были похожи на вытянутые колокола. Я поняла, что выросла безликой тетенькой, что стоит в очереди пункта выдачи заказов.
Было бы дело только в внешности, но интересы… Я не читала книг, бросила учить языки, хотя мне сказали, что это должно помочь. Мы с Кириллом учили детей тому, в чем сами не преуспели. Только его гибкая душа полюбила те обстоятельства, в которых сформировалась, а моя душа осталась стоять безучастной ко всем внешним условиям, которые пытались взять ее осадой, измором, штурмом.
В тот день я и решила заняться чем-то новым, решила учиться на программиста. Нашла онлайн-курсы, где преподают Python, вернее, они сами однажды нашли меня в виде рекламы при просмотре сериала, а я о них просто вспомнила. Я почитала отзывы, посомневалась, но в итоге оплатила два года обучения. Пришлось взять кредит, потому что сумма подняла мои брови почти что до линии роста волос.
План был простой. Я хотела удаленную работу, хорошую зарплату и возможность путешествовать, хотя бы вырваться из Тутаева. Кирилл меня поддержал, хотя для него в моей картине будущего не оставалось места — он бы никуда не уехал отсюда.
Может, он не верил, что у меня получится? Если так, то правильно не верил. Я не справлялась с информацией, которую нам преподавали, отставала от группы. Если бы на онлайн-курсах ставили оценки, то я была бы двоечницей. В какой-то день мне стало стыдно подключаться к лекциям и оправдываться за несделанное домашнее задание, и я просто забросила эту идею. Осталась с долгом, который нужно выплачивать ещё полтора года.
Мою блестящую карьеру опять утащила ворона. Хотелось выть от того, какая я тупая.
***
Дедушкино настроение часто менялось. Иногда своей беспечной веселостью и игривостью он напоминал ребенка, но в этот же день мог стать мнительным, агрессивным параноиком. Ходить туда-сюда по квартире и ворчать полушепотом: «Знаю я вас!»
Как-то раз я сварила ему манную кашу и натерла яблоко на терке, чтобы дедушка, у которого давно уже не было зубов, смог его съесть. Обычно он был доволен моей готовкой, и я оставляла его наедине с завтраком. Слава богу, что с ложкой он мог и сам управиться.
Я стояла к нему спиной, моя посуду. Дедушка отрывисто крикнул, как если бы увидел крысу. Затем отшвырнул от себя миску с кашей и стал плеваться. Миска отлетела в стену и приземлилась на стул с мягкой обивкой — не разбилась, только разбросала кашу по кухне. С блюдечком, на котором было тертое яблоко, дедушка сделал то же самое. Вдобавок вылил горячий чай прямо перед собой. Тот стал стекать со стола на его колени, и дедушка вскочил с криком: «Отравлено! Яд!»
Теперь он отказывался от еды, думал, что я хочу его отравить. Сбрасывал на пол все блюда, которые я перед ним ставила. Я попросила маму посидеть с дедом и приготовить ему что-нибудь. Но ее еду он так же выбросил, хотя подмену сиделки совсем не заметил.
Эта безумная голодовка продолжалась почти две недели. Каждый раз я кричала ему в рабочее ухо: «Дед, будем есть?!» Он кивал и говорил: «Надо поесть, да». И каждый раз отшвыривал мою стряпню в стену напротив. Я продолжала готовить супы и каши, тереть яблоки, огурцы, потому что не было иного способа проверить, вышел дедушка из голодовки или нет. Приходилось подавать всё это в пластиковых мисках. Не хотелось рисковать стеклом.
Были и «положительные» моменты в дедушкиной голодовке. На третий день он перестал испражняться, и мне нужно было реже менять ему подгузники. И смех, и грех, и, боже, за что мне всё это?
На самом деле мы с мамой тогда сильно переволновались. Дедушка мог умереть вообще-то. Он не то чтобы исхудал из-за голодовки, потому что ему уже было некуда худеть, но он явно стал слабее и иногда по четверти часа поднимался с кровати. Мы встретились с ужасной моральной дилеммой, с которой я бы никому не пожелала встретиться. Либо заставить дедушку есть силой, может быть, даже при помощи санитаров, либо оставить его в покое и неизбежно дать ему умереть от истощения. Действие в этой дилемме — это насилие, а бездействие почти равно убийству.
Ситуация усложнялась тем, что дедушку нельзя было пристроить в местный дом престарелых, потому что туда почему-то не брали пожилых людей с деменцией. Их перенаправляли в какой-то реабилитационный центр при психиатрической клинике. Бабушка называла это место обычной «дуркой». Нам эта идея тоже не нравилась, и при жизни бабушки мы обещали ей, что Юрий Алексеевич никогда там не окажется.
История закончилась сама собой. В одно не слишком ясное утро дедушка с удовольствием и жадностью съел две порции манной каши. Может быть, его настроение опять поменялось, а может быть, он просто забыл, что мы хотели его отравить.
***
После того как Кирилл предложил мне выйти за него замуж, я сказала, что мне нужно подумать, и сбежала к маме. Жила у нее какое-то время в нашей старой квартире на Романовской стороне.
Отопление ещё не дали, и из щелей в оконной раме сквозило. Я сидела на кухне и смотрела из окна на паром, который переправлял людей через Волгу. Плыла осень. Но не та золотая осень, от которой свободно и вольно дышится, а жухлый, постаревший сентябрь. Тутаев как-то увял за эти годы. В детстве он был более ярким и цветущим. Наверное, тогда было лето. В детстве всегда было лето.
Кофе в турке был почти готов. Его пенка блестела и переливалась красными и бирюзовыми цветами, как бензиновые разводы в луже. Я выключила газ, перелила кофе в чашку и села на скрипучий стул у окна, на спинке которого висел мамин свитер.
Наш город — это два берега, разобщенных Волгой. На месте Тутаева раньше и было два города: Романов на левом берегу и Борисоглебск на правом. Теперь это тоже два города: один — сельский и идиллический городок у воды, где я выросла, а другой — это панельный район в глубине правого берега, где жили бабушка с дедушкой, а теперь мы с Кириллом.
Летом ходит паром, зимой идут прямо по льду, а в межсезонье моторные лодки переправляют людей группами по 5–7 человек. Бывают недели, когда и лёд тонкий, и лодки не могут ходить, тогда жители левого берега оказываются отрезанными от остального города.
Старый Тутаев похож на место из песни «Ах, как хочется вернуться. Ах, как хочется ворваться в городок». Вдоль холмистых берегов развалились частные дома, коты, старые церкви, овраги и заборы, бабушки и пьяницы, руины позапрошлого века, разбитые дороги с лужами, сорняки, деревья, сталинские двухэтажки с эркерами, в одной из которых, расположенных прямо на высокой набережной, я сижу у окна и смотрю сквозь худенькие берёзки на воду и речные побережья.
Здесь, у реки, все дома малоэтажные, и деревья всегда выше домов, а выше деревьев только купола церквей, которых удивительно много для такого маленького городка — каждому холму по своей церкви. В детстве они постоянно звонили, разговаривали друг с другом через Волгу, а сейчас всё чаще молчат, не желая будить нас ото сна.
Ветер подул и погнул тонкие берёзки, паром причалил к нашему берегу, из него высыпали люди и выползли автомобили. По Волге плыла баржа, похожая на стрелу, у которой половина наконечника опущена в воду и которая движется в обратном направлении, как если бы время пошло вспять. Она везла какой-то чёрный песок, загруженный на борт шестью острыми пирамидками.
В который раз за день начался дождь, капли тупо били по листочкам и земле. Перед домом тоскливо плелась чёрная мокрая собака. Она бесприютно бродила по улице, на которой уже не осталось людей. Я посмотрела вдаль, где река поворачивала направо. Простор мерцал сквозь косые линии дождя.
Сколько раз я хотела уехать из этого города. Дальше от тоски и запустения, от бедности, сырости, от этого чувства, что ты заперт на отрезанном берегу, на этом острове посреди континента. Подальше от маленьких домов, от паралитической жизни, от этой доводящей до слёз провинциальной убогой красоты. И что же в итоге? И ничего.
***
— Да, ты правильно понимаешь. Я не хочу детей, потому что они когда-нибудь умрут.
— Женя, о чем ты говоришь вообще? Если бы все думали как ты, то человечество уже давно бы вымерло, и ты бы сама никогда не родилась.
— Я ни к чему не призываю человечество, ладно? Я просто говорю, что рожать детей — это негуманно. Это новые существа, которые будут болеть, страдать, знать, что они умрут, и в конечном итоге умрут, и это даже не самое худшее, что их ждет. Они будут жить в ужасном мире с войнами, голодом, эпидемиями. Я не хочу быть ответственной за чужие страдания. Что тут непонятного?
— Тебе так не нравится жить? По-моему, жить прекрасно, и, несмотря на всё, что ты перечислила, чем больше людей испытывают радость жизни, тем лучше. Тем более мир может измениться, и они вырастут в хорошее время. Мы же можем быть классными родителями и дать детям всё, чтобы они были счастливы.
— Да ничего мы не можем. Типа… у нас нет ни денег, ни свободы, вообще ничего нет. Что будут делать эти дети? Вырастут и будут жить в Тутаеве. Заманчивая перспектива.
— Они вырастут и сами решат, что им делать.
— Очень слабый ход! Что если они родятся инвалидами, умственно отсталыми?
— Ну, мы будем о них заботиться, а как иначе?
— Да понятно, что будем, блин, я не про это говорю. Неужели ты не будешь чувствовать свою вину за то, что они родились такими и теперь будут страдать всю жизнь?
— Подожди. Ты говоришь, что это «негуманно». Я как раз наоборот думаю, что это и есть гуманизм в широком смысле. Человеческая культура невозможна без людей, и нужно, чтобы появлялись новые люди, которые будут поддерживать и развивать эту культуру, иначе она просто исчезнет.
— Отлично, тогда мы заведем новых производителей человеческой культуры, таких работников, у которых будут ужасные условия труда. Это правильно, по-твоему? Дети нужны взрослым, чтобы хоть как-то оправдать себя, чтобы свалить на них вопрос о смысле жизни, а свой смысл жизни видеть в этих детях. Пусть они страдают, болеют и умирают, зато мы теперь знаем, зачем живем.
— Я не вижу смысла жизни в детях, я вижу в этом только счастье. Зачем тогда вообще жениться, если у нас не будет детей? И вообще почему они должны родиться какими-то неполноценными и обязательно страдать?
— Все люди в этом мире неполноценные и все страдают. Что, если они вырастут такими, как мой дедушка или как я?
***
Уже несколько дней он лежал на кровати и смотрел в потолок. Я сидела рядом на стуле и готовилась, в случае чего, вызвать скорую помощь. Я пыталась представить, о чем думает умирающий человек, когда перед ним потолок, боль и одиночество. Может, он лежит и не верит, что когда-то была жизнь, 60-70 лет, взросление, старение? Как поверить в свое прошлое, если перед тобой заостренная реальность, орущее на тебя настоящее, которое кричит, что не было нескольких десятков лет, не было жизни. Есть только «сейчас», в котором у тебя кровать, боль, одиночество и потолок, и это всё, что у тебя есть. Вся твоя жизнь аннулируется, прошлое объявляется сном. Ты цепляешься за воспоминания, доказываешь, что что-то взаправду было, что ты жил. Но приговор вынесен. Суд не на твоей стороне.
А что я знаю о его жизни? Стыдно, но я никогда этим не интересовалась. Родился в Тутаеве 2 февраля 1951 года. Учился — не знаю где. Служил в армии в Орловской области, где и познакомился с моей бабушкой, которая влюбилась в молодого сержанта и уехала в его родной город.
В детстве, когда бабушка упоминала об этом, я представляла их встречу так: молодой солдат в гимнастерке цвета хаки (которую к тому времени, может быть, уже и не носили, но мое воображение основывалось на советских фильмах о войне, а не на правде) с широким ремнем и с огромной звездой на бляхе получил долгожданный выходной (увольнение) и отправился гулять по центру маленького военного городка. Городок состоял из двадцати пятиэтажек, окруженных бетонным забором, поэтому делать в нем было нечего. Солдат сходил в кино, купил мороженое по случаю лета, затем попытался познакомиться с кем-то в парке, но местным девушкам так надоело внимание солдат, что те проходили мимо с усталым равнодушием. Сержант (я завышала его звание. На самом деле, если верить найденному военному билету, сержантом он не был) расстроился и решил, что увольнение пропало. Вдобавок ко всему начался ливень, и он уже было хотел вернуться в часть раньше отведенного срока, но вдруг увидел на остановке девушку в легком летнем платье из ситца, белого цвета в синий горошек. Девушка стояла и мокла под дождем. Платье липло к телу, а тонкие руки покрывались гусиной кожей. Сержант подбежал к ней и молча укрыл зонтом (откуда у солдата зонт, я не подумала, но предположим, что он не растерялся и каким-то образом добыл зонт). Она посмотрела через свои мокрые волосы на это налетевшее на нее облако цвета хаки, прижалась к его груди, но он решительно взял ее за плечи, отлепил от себя, посмотрел в глаза, не переставая держать ее, и спросил: «Ты поедешь со мной в Тутаев?», а она такая: «Да, черт возьми».
Наверное, все было не так, но они стали жить в Тутаеве. Дедушка всю жизнь работал на заводе дизельных агрегатов. В то время люди не могли позволить себе менять работу чаще, чем раз в жизнь. Какая-то работа есть, и на том спасибо. Тем более, что предприятие построило целый город панелек и выдало дедушке квартиру.
Что я еще знаю? Дедушка сам построил дом. В то время будто бы все мужчины могли построить себе дом. Может быть, когда загородный дом — это единственная форма крупной частной собственности в стране, где у тебя нет ничего своего, строительство дома — это сверхспособность, которая открывается в тебе сама собой. Не знаю. Но после развала страны эта способность к строительству у мужчин куда-то исчезла, а дом, построенный дедушкой, однажды сгорел от попавшей в него молнии. Я помню только деревянные руины и фотографию счастливого дедушки, сидящего на завалинках дома, когда тот еще был цел.
Вот передо мной лежал немощный старик, который смотрел в потолок и, может, вспоминал свою молодость, а может, вообще не мог вспоминать или думать. Я вспоминала за него как могла. Могла плохо. Возможно, его сознание было настолько поражено болезнью, что он смотрел на мир как-то иначе, не как другие люди. Я всегда думала, как на мир смотрят птицы, летучие мыши, насекомые? Мы же все живем в разных мирах, с разными цветами и формами, и привычные вещи вроде неба, луны, облаков мы воспринимаем совершенно по-своему. А для кого-то всех этих вещей может вообще не существовать. Если бы на Ноевом ковчеге всех живых существ попросили описать ту землю, на которой они жили до плаванья, то на корабле возник бы серьезный спор из-за непримиримых разногласий.
Изменения мозга должны были поменять его восприятие. Может быть, дедушка под конец жизни видел мир глазами птиц?
***
Я сидела на лавочке перед больницей и ждала приема, назначенного на полдень. Волновалась. Кирилл прислал сообщение, которое заканчивалось красным сердечком. Я прочитала только уведомление и убрала телефон.
Внизу, в центре круга, образованного лавочками, зачем-то было нарисовано большое шахматное поле. Белые клетки были закрашены мелками, а черные были нетронутым асфальтом. Масштаб был соразмерным человеку — ты мог занять место слона или ладьи. Я вспомнила, как в детстве играла в шахматы вслепую. Мне не нужны были ни доска, ни фигуры, ты просто говоришь сопернику ход, например f2–f4, а он отвечает тебе e5xf4 — взятие белой пешки в королевском гамбите. Я попыталась разыграть партию в голове, как раньше, но запуталась уже на восьмом ходу.
Может быть, шахматное поле нарисовали специально, чтобы человек встал на место фигуры и понял, что в его жизни есть ограниченное число ходов и событий, что он может двигаться только по заранее заданному принципу, а возможности короля в этой игре немногим больше возможностям пешки. Кто я в этой игре? Ладья, которая выступила слишком рано и попала под удар?
Телефон завибрировал в переднем кармане брюк. Помню, когда мы только познакомились с Кириллом, он много писал мне в своей привычной манере разбивать предложение на 5–6 сообщений. Я радовалась тому, что он мне пишет, и возбуждалась от вибрации телефона в переднем кармане. Сейчас же я достала телефон и убрала его в сумку.
Я вспомнила детское прозвище Кирилла, встала на клетку коня, сделала ход и тут же почувствовала себя на своем месте. Да, я, скорее, белый конь, который ходит b1–a3, загоняет себя на край доски и ничего не может поделать, кроме как смотреть на эту игру со своего маргинального ракурса и ждать, когда тебя наконец съедят, а соседние пешки нелепо сдвоятся.
Женщина на соседней лавочке смотрела на меня как на глупого ребенка, в котором есть что-то милое и забавное. Я была для нее развлечением куда лучшим, чем лента в телефоне, от которой она отлипла, чтобы на меня посмотреть. Напротив, за пределами доски, курили два человека в белых халатах, видимо, съеденные в партии фигуры. Я посмотрела на часы и пошла на прием.
***
Стемнело. Все мамы с колясками и старики давно уже ушли из парка, а вместо них пришли шумные подростки и поставили лавочки друг напротив друга. В воздухе появились запахи «дуделок» — сладковатые, шипящие ароматы фруктовых газировок, которые неудачно маскировали тяжеловесный, пыльный запах глицерина. Подростки скрывали себя в облаках испарений, а я надеялась, что не встречу никого из нашей школы.
Идеальная фигура девушки в лосинах третий раз пробежала рядом с нами, обдав нас лёгким запахом своего пота. Может, она всегда бегала кругами в парке, а может, просто хотела узнать, чем закончилась наша ссора. А наша ссора к тому моменту ещё и не закончилась. Мы ходили по кругу в разговоре. В очередной раз обсуждали одни и те же мысли, в которых сами уже начинали путаться и сомневаться.
— Ну и что, ты сделаешь аборт, если забеременеешь?
— Конечно, да. И не говори, что это убийство, ладно? Если аборт — это убийство, то рождение — это еще более жестокое убийство, потому что медленное и мучительное.
— Мне кажется, что всё это как-то неправильно. Ты приходишь к выводу, в котором отождествляешь эм… антонимичные понятия. Да, ты сравниваешь жизнь и убийство. Блин, да у меня сейчас мозг лопнет. Извини, я больше не могу об этом думать.
Мы шли молча уже пару минут, каждый погруженный в свои мысли. Кирилл отставал от меня, но я еще слышала его шаги. Я всегда шла быстрее, когда мне нужно было побыть одной. Мне не хотелось смотреть на его задумчивость, ведь на морщинках возле его переносицы была напечатана мысль «У нас нет будущего».
Спустя пару мгновений мои мысли летели уже совсем о другом. Я думала, что приготовить на ужин, когда мы вернемся домой. Нужно ли зайти в магазин по дороге. Думала, что завтра понедельник и мне не хочется на работу. Вспоминала, как...
— Женя, погоди.
Я оглянулась и увидела, как он стоит посреди тропинки и держит в руках маленькую бархатную шкатулку, в которой в свете уличного фонаря золотилось кольцо.
— Женя, ты выйдешь за меня замуж?
— Ты что, с ума сошел? Ну как так можно!
— Сегодня три года как мы познакомились. Я люблю тебя, но я хочу, чтобы у нас была семья и дети. Если ты не хочешь этого, то я предлагаю не терять время и разойтись. Да или нет?
Девушка, которая обгоняла нас уже в четвертый раз, остановилась и стала беззастенчиво на нас пялиться. Я растерялась и зачем-то взяла посмотреть кольцо, будто от этого зависело мое решение. На внутренней стороне было выгравировано «Любимой Жене». Без ударения.
***
Психотерапевт местной клиники почему-то был в халате. Он сказал, что болезнь еще на ранней стадии и я молодец, что обратилась к нему своевременно, потому что большинство пациентов обращаются за помощью уже на стадии явных когнитивных нарушений, и их необходимо направлять сразу к неврологу.
Я удивилась, что он был в халате, потому что он был похож скорее на олдскульного байкера, поклонника Motorhead, у которого была седая короткая борода и длинные волосы, убранные в хвост. Сам он был крепкий, среднего роста. Напоминал ладью на шахматном поле.
Он сказал, что для окончательного диагноза еще далеко, но предварительно он предполагает, что у меня сенильная деменция альцгеймеровского типа. Сказал, что она бывает у молодых людей, например, из-за плохой наследственности.
Он мягко говорил, объяснял на своих толстых пальцах весь диагноз, но я всё никак не могла сосредоточиться. Целый месяц до этого я проходила нейропсихологические тесты: рисовала картинки с закрытыми глазами, чтобы проверить зрительно-пространственную координацию, запоминала по пять слов, которые произносил психотерапевт, потом повторяла их и, к своему горю, часто ошибалась. К тому моменту я уже прошла общий анализ крови и генетический анализ, который должен был выявить наличие мутации в каком-то там гене.
Потом он улыбнулся, издав при этом короткий носовой выдох, похожий на «хм», и сказал, чтобы я не переживала раньше времени, но переживала всегда вовремя. Мне показалось, что я где-то видела эту лукаво-добродушную улыбку. Сказал, что в ближайший месяц необходимо будет сделать МРТ головного мозга, а если она ничего не покажет, то позитронно-эмиссионную томографию. Я нервно засмеялась после этих слов, потому что представила себя чудовищем Франкенштейна, которое проходит тесты своего создателя.
Я еще не успела всего осознать и думала о том, как доктор хорошо говорит. От его спокойного голоса становилось так тепло и приятно, хотя говорил он при этом о страшных для меня вещах.
И вдруг я всё поняла. Конечно, это не мог быть он. Да и голос другой, разве что интонация похожа. Но это умиротворение, отрешённость… Я еще раз посмотрела на доктора и поняла, что я именно так и представляла себе Чеширского кота, то есть ведущего радиопередачи, которую я слушала у бабушки с дедушкой. Точно так представляла его лицо и улыбку.
Доктор понял, что я его не слушаю, и понизил голос. Странно, но именно заставило меня быть внимательнее.
— Ещё раз, Женя. Ничего, что я так неофициально? Прошу вас отнестись к этому серьезно, но без паники. Вам сейчас нужно тренировать свою память. Могу посоветовать изучать языки, учить стихи наизусть, разгадывать кроссворды. Также вы можете вспоминать какие-то события из жизни и записывать их. Не обязательно писать автобиографию, просто пишите о том, что вспомнится. Это не вылечит вас, не буду обманывать, но вы сможете понаблюдать за своей памятью, а это сейчас будет очень полезно.
***
Похороны прошли хорошо. Хоть мы и решили кремировать дедушку, события были примерно такие же, как при обычном погребении. Рано утром мы все собрались в траурном зале морга — небольшом помещении, которое за счет стеклянной крыши освещалось только уличным светом. Посередине стоял гроб. Дедушка лежал в нем в новом, но старомодном костюме, побритый и причёсанный, отчего казался моложе своих лет.
Священник размахивал кадилом и быстро распевал молитвы, словно торопился куда-то. Мы по очереди подходили к гробу, клали цветы и целовали дедушкин лоб или руки. Затем все заботы о кремации взяла на себя ритуальная служба, а родственники поехали на поминки.
Поминки были запланированы в кафе, и, поскольку прощание и отпевание прошли быстро, у нас оставалось еще много времени. Мы с Кириллом и ритуальным агентом поехали в крематорий, чтобы убедиться, что всё пройдет как надо. В крематории предусмотрено специальное место для родственников, откуда они могут наблюдать за всем происходящим.
Я видела, как сотрудники крематория вынули из гроба цветы. Сняли с дедушки нательный крестик и достали иконку из его рук. Всё это нужно по санитарным нормам. Сама процедура сожжения проходит в закрытом гробу, который должен быть изготовлен из легковоспламеняемого материала. Всё это я знала еще с предыдущих похорон. После того как гроб поместили в тысячеградусную печь, мы с Кириллом поехали на поминки. На следующий день нам вернули урну с прахом, крестик и иконку.
Мне никогда не нравились кладбища и традиция захоронения в земле. Всё это занимает много места и только мешает живым людям. В детстве мама часто таскала меня на кладбище ухаживать за могилами родственников, выпалывать траву и подкрашивать памятники. Я смотрела на это поле из пластмассовых цветов и маленьких заборов, которые даже после смерти ограждают людей друг от друга, и думала, что не хотела бы приходить сюда к своим близким или лежать здесь самой.
Я не верю в перерождение в индуистско-буддистском понимании, но очевидно, что наше тело никуда не исчезает, ни одна частица не улетучивается бесследно, и после смерти мы участвуем в природном круговороте веществ. Так пусть же наши частицы станут частицами чего-то прекрасного и полезного, например, дерева.
Прах можно смешать с землей и посадить в земле семя. Это даже не запрещено законом «О погребении и похоронном деле», и многие ритуальные агентства этим занимаются. Человек может стать тем деревом, каким пожелает при жизни.
— Кем бы ты хотел стать после смерти?
— Я… наверное, я хотел бы стать не деревом, а вереском и оказаться после смерти там, где родился.
— Хорошо. Вереск у нас не приживется. А я бы хотела стать сиренью и расти на левом берегу Тутаева, возле маминого дома. Смотреть на Волгу с холма и цвести белыми цветами.
Дерево можно посадить в любом выбранном месте. Например, в месте, где умерший любил гулятьгулять. Друзья и родственники могли бы приходить туда, поэтому человек еще при жизни выбирал бы хорошее место, чтобы его близким было там приятно находиться.
Я могу представить будущее, где вместо кладбищ были бы специальные аллеи и лесопарки, которые охраняются от вырубки, а на каждом дереве висит табличка с именем человека.
Мы решили с мамой, что дедушка будет сосной. Ритуальное агентство предложило самостоятельно вырастить дерево из сосновой шишки, но мы выбрали уже пятилетнее деревце высотой в 90 сантиметров. Мы сами смешали прах с землей и посадили дерево на даче рядом с бабушкой, которая после смерти стала елью. Там они и стоят сейчас на фоне сгоревшего дома и вечно зеленеют.