Михаил Андреевич выдохнул — тяжело, со свистом, будто воздух застрял где-то под ключицей. Звук вышел чужим, и он сам слегка вздрогнул, словно вздохнул не он, а кто-то посторонний. Сидел он на самом краю продавленного дивана, смотрел перед собой пустым взглядом — и видел вовсе не выгоревшие обои и не покосившийся шкаф, а тёмный угол комнаты, где на сложенном вдвое одеяле скрутился клубком его единственный товарищ — старый кот по имени Тишка.
Вздох вырвался от безысходности: оттягивать дольше нельзя. Надо везти. К людям в халатах, у которых аппараты, шприцы и лекарства, потому что у него самого — лишь горсть страха да пара застиранных рубашек на плечиках.
— Ну что же ты, Тишок… — выговорил он шёпотом и склонился к коту.
Тишка с трудом приподнял голову. Глаза, когда-то жёлто-зелёные, как липовый мёд на солнце, теперь смотрели потускнело и устало. Уже несколько дней он был сам не свой: к мискам не подходил, изредка только тянулся к воде — пил жадно, шумно, будто горел изнутри, — а потом снова валился на бок и тяжело прикрывал глаза. Пропали все его маленькие привычки: не запрыгивал на подоконник, не приходил по утрам тереться о ноги, не мурлыкал своё привычное «ррр», когда хозяин раскладывал на кухне газету. Шерсть свалялась, бока ввалились, и под пальцами легко ловилась каждая косточка.
— Делать нечего, повезу к доктору… — пробубнил он себе под нос и опустил глаза, словно в чём-то провинился.
***
В коридоре клиники было тесно и людно. Воздух стоял густой — лекарственный, чуть металлический, перемешанный с запахом шерсти и чьих-то приторных духов. Вдоль стен на пластиковых стульях сидели хозяева с переносками и поводками, а внутри переносок и у их ног — целая выставка ухоженных, причёсанных, дорогих животных.
Хозяева не уступали питомцам. Женщины в дорогих пальто, с маникюром, который сверкал, как витрина в декабре. Мужчины в костюмах, в модных кроссовках, с пуховиками, перекинутыми через локоть. Кто-то говорил по телефону про «сроки» и «поставки», кто-то скользил пальцем по экрану, изредка поглядывая на часы — мол, сколько ещё ждать.
На фоне этой публики Михаил Андреевич чувствовал себя не лишним даже — невидимым. Пальто болталось мешком, манжеты были обтрёпаны, на локте темнела аккуратно затянутая штопка.
Их позвали. Принимал молодой врач — внешне вежливый, но с какой-то накопившейся в лице усталостью.
— Заходите, — коротко бросил он и посторонился, пропуская старика.
Михаил Андреевич уложил Тишку на стол, придерживая, как маленького. Врач натянул перчатки и пошёл по обычному кругу: оттянул губу, посмотрел десны, аккуратно приподнял веки, посветил фонариком в уши, ощупал бока, живот, послушал дыхание. Действовал быстро, скупо, без лишних движений, но не грубо.
Затем стянул перчатки, отправил в ведро, выпрямился и на пару секунд замер, чуть нахмурившись. Эти секунды для Михаила Андреевича растянулись бесконечно.
— У кота тяжёлая инфекция, — наконец произнёс врач ровно, без украшений в голосе. — Запущенная. Если ничего не делать, дальше будет только хуже, и финал… — он замялся на полслове, — невесёлый.
У Михаила Андреевича внутри что-то оборвалось.
— А вылечить-то… можно? — вырвалось у него тише обычного.
— В принципе — да, — врач говорил буднично. — Но нужны сильные препараты, капельницы, скорее всего стационар. История не на пару дней. И… — он повернулся к экрану, что-то быстро посчитал. — Если суммарно — анализы, лекарства, процедуры — выйдет вот столько.
Прозвучала цифра. Для кого-то из тех, кто сидел в коридоре, она означала бы поморщиться и расплатиться картой. Для Михаила Андреевича это была пропасть, заглядывать в которую было страшно.
Врач коротко скользнул взглядом по белому лицу старика и добавил уже мягче:
— Есть, конечно, и другой выход. Усыпление. Это значительно дешевле. И, если по-честному, гуманнее, чем тянуть болезнь без лечения.
Слова «дешевле» и «гуманнее» резанули острее всего. У Михаила Андреевича помутнело перед глазами, он вцепился в край стола, чтобы не покачнуться.
Пока врач называл стоимость самого лечения, он почти ничего не разбирал — выхватывал отдельные слова, как обрывки чужой беседы за стеной. Но когда речь зашла о сумме за приём, точно очнулся. Эта цифра тоже была для него очень большой, неподъёмной, но мысли возражать или просить скидку даже не возникло.
— А… за сегодня сколько? — переспросил он негромко.
Врач повторил, привычно, без оправданий.
Михаил Андреевич часто закивал, полез во внутренний карман пальто. Дрожащими пальцами достал старый, сложенный в несколько раз бумажник, вытряхнул на ладонь мятые купюры и горсть монет — те самые, что он собирал по чуть-чуть месяцами: то сдача из булочной, то сэкономленный на коммуналке полтинник, всё «на чёрный день». День, как видно, пришёл.
Он пересчитал деньги — раз, второй, третий, словно надеясь, что монетки сами размножатся в ладони и сумма волшебным образом подрастёт. Но монеты упрямы, как и сама жизнь: их было ровно столько, сколько было. Больше ни в шкафу, ни в банке, ни «в чулке» у него не водилось.
— Вот… всё, что есть, — смущённо сказал он, протягивая горстку администратору. Голос подрагивал.
Девушка, не поднимая глаз, отсчитала, выбила чек. Её безразличие не было злым — обычная рабочая привычка, таких посетителей здесь хватало.
Михаил Андреевич снова взял Тишку на руки, машинально поблагодарил врача — будто тот сделал доброе дело — и вышел в коридор. Шаг был тяжёлым, ноги словно налили свинцом. Он плёлся к выходу, а в голове билась одна-единственная мысль, от которой хотелось зажмуриться: завтра придётся принимать решение, которое язык не повернётся произнести.
***
В квартире пахло чуть слежавшимся бельём, старыми книгами и чем-то родным, не объяснимым словами. Он осторожно опустил кота на тот самый продавленный диван, где они пересидели не один вечер вдвоём. Под голову подсунул сложенное одеяло — чтобы лежать было удобнее.
— Вот так, мой ты хороший, — приговаривал он, расправляя складки.
Тишка почти не шевельнулся, но когда ладонь хозяина в очередной раз погладила его за ухом, он еле слышно мурлыкнул — коротко, надтреснуто, на один такт. Этот звук был похож не на привычное мурчание, а на тихую попытку успокоить: «Я ещё тут, не пугайся».
Старик опустился рядом — «на минутку», как любил говорить, прежде чем неожиданно для себя задремать. Прислонился спиной к стене, положил ладонь коту на тёплый бок и прикрыл веки, чтобы дать глазам отдых от лампочки под потолком. Минутка незаметно растянулась, дыхание выровнялось. Сам того не заметив, он соскользнул куда-то вглубь себя — в густой, тёплый полумрак воспоминаний.
И перед глазами вдруг встали совсем иные дни — те, когда в квартире ещё звенел смех Леночки, а Тишка только-только появился на свет.
Случилось это в один из их обычных прогулочных дней. Они шли всё той же парковой дорожкой, когда жена вдруг приостановилась.
— Слышишь? — спросила она, чуть склонив голову.
Михаил Андреевич сначала не уловил ничего, кроме привычного шума листьев и далёких детских голосов. Потом — слабый, тоненький писк, будто кто-то очень маленький жалуется на весь свет.
— По-моему, вон оттуда… — Леночка показала в сторону зарослей у обочины. — Пойдём глянем.
Они подошли, осторожно раздвинули ветки. В тени, среди прелой листвы, дрожал крошечный комочек. Котёнок. Серая шерсть с тёмными разводами, ушки больше самой головы, нос — мокрая чёрная горошинка. Он был совсем тощий, точно из него высосали все силы, а глазища — огромные, в пол-мордочки, испуганные — будто беззвучно спрашивали: «За что меня так?»
— Ох ты, Господи… — выдохнула Леночка и присела на корточки. — Смотри, какой кроха.
Котёнок попытался отползти, но сил не хватило, он лишь сильнее вжался в землю.
— Подкинули, видно, — мрачно произнёс Михаил Андреевич. — Не нужен оказался. Простой ведь, не породистый.
— А душа-то живая, — тихо отозвалась жена, поднимая на него глаза. — Как же его тут оставить? Не доживёт до утра.
Он перевёл взгляд с неё на дрожащий клубок шерсти — и всё сразу стало ясно. Никаких долгих разговоров не понадобилось.
Леночка осторожно подняла котёнка, прижала к груди. Тот дёрнулся было, но тут же уткнулся холодным носом ей в воротник пальто и, словно выпустив весь свой страх одним выдохом, затих. Только сердечко часто-часто стучало под рёбрышками.
Прижавшись к ним обоим, он сразу понял: больше его никто не бросит.
В первые дни в квартире котёнок казался до смешного маленьким среди взрослых вещей. Помещался, кажется, в две сложенные ладони, как чашка. К миске подходил с опаской, лапки разъезжались на гладком линолеуме, он то и дело шлёпался на бок, поднимался и упрямо лез дальше через порог.
— Куда лезешь, малой… — ворчал Михаил Андреевич, а сам улыбался во весь рот.
Кормить его пришлось почти что из пипетки. Леночка грела молоко, проверяла — не горячо ли — каплей на запястье. Михаил Андреевич держал кроху в руках, обернув старым полотенцем, чтобы не зябнул. Котёнок жадно тыкался мордочкой, чмокал, иногда захлёбывался, чихал, разбрызгивая капли.
— Ну вот, наелся, — посмеивался Михаил Андреевич. — Расти большой, разбойник.
И котёнок рос. С каждым днём всё увереннее держался на лапах, всё крепче привязывался к ним обоим. Бегал за хозяевами по пятам — куда они, туда и он: на кухню — он следом, в комнату — и он туда же, прихожая — он уже там, путается под ногами, цепляется коготками за тапки, смешно валится набок и снова вскакивает.
— Тише ты, тише… — качал головой Михаил Андреевич. — Ходит за нами тенью, прямо тишком.
— Вот и зови его Тишкой, — просто сказала жена. — Тихий, тёплый, рядом всегда. Само напрашивается.
Имя пристало к нему сразу — без выдумки, но точно по нему.
Он стал в семье своим — не лучше и не хуже людей, просто равным.
Только счастье долго не держится. Сначала Леночка стала быстро уставать.
— Что-то совсем сил нет, — говорила она, опускаясь на стул. — Прилягу на минутку.
«Минутки» делались всё длиннее. Затем появились врачи, анализы, длинные коридоры с особым больничным запахом — и слова, от которых внутри стыло: «диагноз», «не операбельно», «шансов почти не осталось». Болезнь подкралась исподтишка, не торопилась объявляться, а когда показала себя, отступать уже не собиралась.
Михаил Андреевич делал всё, что было в человеческих силах. Распродавал, что мог: телевизор, который ещё показывал, но уже «полосил», сервант, который они когда-то покупали в рассрочку, мамины украшения, бережно хранимые женой как память. Деньги уходили на капельницы, на лекарства, на процедуры; он возил Леночку то в поликлинику, то в больницу.
— Ничего, Лен, прорвёмся, — повторял он, хотя сам уже наполовину не верил.
Когда врач однажды сказал прямо, без обиняков, что шансов почти нет, мир внутри на секунду провалился куда-то в темноту. Но он продолжал тянуть, потому что отступить — значило признать, что всё кончено, а признавать он не умел.
В последние дни Леночка таяла на глазах, но изо всех сил старалась улыбаться — как будто боялась его напугать своим видом. Лежала, тоненькая, прозрачная, словно сама постепенно становилась светом, что льётся сквозь занавеску. Тишка в эти часы устраивался прямо у её подушки, не уходил никуда, только изредка вздрагивал во сне и тихо подёргивал лапой.
— Миш, — позвала она однажды, когда он сидел рядом, держа её за руку. — Послушай меня.
Он наклонился. Её пальцы были невесомыми, как сухой лист. Она погладила его руку, словно это его, а не её, нужно было успокоить.
— Я ухожу спокойно, слышишь? — прошептала она. — Один ты не останешься. Тишка с тобой будет. Вы друг друга и поддержите…
Он хотел возразить, что-то пообещать, но в горле встал ком, и он только кивнул.
А вскоре её не стало.
Дом замолчал. Всё в нём напоминало о ней: её кружка на столе, платок, накинутый на спинку стула, халат на крючке в прихожей. Солнце, заглядывая в окно, казалось каким-то чересчур наглым — будто не имело права светить так же, как раньше. Тишина, прежде уютная, теперь налипала на плечи, тянула вниз, давила.
Михаил Андреевич сначала просто не находил себе места. Бродил из комнаты в комнату, переставлял ненужное, открывал и закрывал шкафы.
Пьющим он не был никогда. По праздникам — рюмочка, и всё. Но в какой-то момент бутылка вдруг показалась самым простым способом приглушить звон тишины в голове. «Чтобы заснуть» — оправдывался он перед собой, наливая немного. Потом — «чтобы не думать». А потом перестал и оправдываться.
Сначала пил по чуть-чуть, осторожно. Незаметно для самого себя стал заглядывать в шкафчик всё чаще. Руки начали подрагивать, когда подносил спичку к плите.
— Да и кому я нужен… — буркнул он как-то перед мерцающим экраном.
Он соскальзывал в яму медленно, почти не замечая. Тишка же видел всё.
Постепенно кот по-своему, по-кошачьи, разобрался: эта пахучая жидкость хозяина не лечит, а только всё портит. Видел, как изо дня в день Михаил Андреевич делается на самого себя не похож. И в один из вечеров вмешался.
Когда хозяин в очередной раз протянул руку к стоявшей на столе бутылке, между ладонью и стеклом возникла серая полосатая голова. Тишка вспрыгнул на стол, уселся прямо перед бутылкой и негромко, утробно зашипел — тоном, какого хозяин у него отродясь не слышал.
— Уйди, — буркнул Михаил Андреевич, пытаясь обогнуть его рукой.
Кот легко переступил, снова перекрыв путь. Тогда старик попробовал отодвинуть его в сторону — и Тишка вдруг мягко прихватил его за рукав зубами. Не больно, без злобы — просто держал. А глаза смотрели до того понятно, что слова не требовались: «Не делай этого».
Так повторялось не раз и не два. Каждый раз, когда рука тянулась к стеклу, кот возникал между, шипел, цеплялся когтями за манжет, бодался лбом в ладонь, лез между пальцами. В один из вечеров — когда внутри уже не было ни сил, ни терпения — Михаил Андреевич сорвался.
— Да отвяжись ты от меня! — крикнул он и вскинул руку.
Ладонь скользнула по кошачьей голове. Удар был совсем слабым, скорее замахом, чем ударом — сил уже почти не было. Но сам этот жест… Тишка тонко, обиженно мяукнул, отшатнулся, прижал уши и смотрел снизу вверх с таким непониманием, что сердце у старика сжалось. И в этот же миг как-то сразу прошла мутная пелена в голове.
Он словно увидел себя со стороны: небритого, с трясущимися пальцами, поднявшего руку на единственного на свете, кому он ещё нужен.
— Ох, Господи… — шёпотом выдохнул он и опустился на колени перед котом. — Тишок, маленький, прости меня. Прости старого балбеса…
Он подхватил кота на руки, прижал к груди. Тишка чуть помедлил, а потом доверчиво уткнулся лбом ему в подбородок и тихонько, прерывисто заурчал — не то прощая, не то успокаивая.
— Всё, всё, — шептал Михаил Андреевич, всхлипывая. — Ни глотка больше. Слышишь? Ради тебя, ни глотка.
И слово сдержал. С того вечера Михаил Андреевич не выпил ни разу.
Жизнь понемногу выправилась. Он часто, чуть ли не с суеверием, повторял, что именно Тишка вытянул его из той ямы, в которую он сам же по дурости угодил.
— Не было бы тебя, — говорил он по вечерам на кухне, — и меня, наверное, тоже бы уже не было.
Будни их сделались простыми, размеренными. Утром старик, опираясь на палку, шёл в магазин — за хлебом, кефиром, иногда за курицей. Кот провожал его до прихожей, ждал у двери, а когда хозяин возвращался, торжественно встречал на пороге.
Раз-два в месяц они выбирались на кладбище. Старик подметал жёлтые листья вокруг плиты, выдёргивал сухую траву, поправлял пластиковые цветы или ставил живые.
И вот тот же самый Тишка лежал перед ним на продавленном диване, тяжело дышал и медленно гас.
Воспоминания развеялись, как махорочный дым. Комната снова стала обыкновенной: тусклый абажур, истёртая половичная дорожка, шкаф, в зеркальной дверце которого сутулилась его фигура. И на диване — кот, до боли свой и непривычно слабый.
Михаил Андреевич снова и снова прокручивал в голове цифру, названную врачом. Курс препаратов, капельницы, стационар — всё это стоило столько, что не хватило бы, даже распродай он квартиру с мебелью и шкафом в придачу. Это была не сумма, а отвесная стена, на которую никак не вскарабкаться.
Оставался второй путь — тот, про который доктор обронил, мол, «гуманнее». Только рука на это поднялась бы, а сердце — нет. Как можно своей волей оборвать то самое сердечко, которое когда-то вытащило его самого со дна?
Он пробовал считать в уме. Перебирал, что у него вообще есть. Пенсия — вся уходила на коммуналку, лекарства да на еду. Старый телевизор — смешно, никто за него и тысячу не даст. Ещё пара вещей, которые можно было бы вынести на барахолку. Всё вместе складывалось в постыдно скромную горсточку. До той цифры, что назвал врач, было — как до Луны.
Будто угадав его мысли, Тишка слабо протянул лапу и тронул подушечками тыльную сторону его ладони. Глаза у кота вдруг прояснились — стали тёплыми, мягкими, почти прежними.
И смотрели они так, словно говорили: «Я всё понимаю. Не казни ты себя».
— Не надо так глядеть… — севшим голосом прошептал Михаил Андреевич. — Не смей…
Он опустил голову, и из глаз потекли слёзы — крупные, тяжёлые, будто прорвалась плотина, которую он держал многие годы. Плакал беззвучно, только плечи подрагивали. Ему казалось, что эта несправедливость рвёт грудь надвое: он отдал бы всё до копейки, до последней рубашки, — но отдавать, по правде, нечего.
Утро подкралось почти незаметно. Он практически не ложился: сидел рядом с котом, изредка приваливался виском к спинке стула — и тут же вскидывался, едва Тишка глубже вздыхал или чуть шевелил лапой.
— Тише, тише, маленький… — шептал он, проводя рукой по горячему боку.
Шерсть под ладонью была ломкая, ещё суше, чем накануне. Дыхание — короткое, рваное, точно каждый вдох давался с боем. И тогда Михаил Андреевич понял: дальше ждать нельзя, сегодня нужно что-то решать. Либо случится чудо, в которое он давно разучился верить, либо… либо придётся прекратить эти медленные мучения.
— Не вытянул я, да? — прошептал он, наклоняясь к мордочке кота. — Не сумел…
Руки тряслись, и не от холода и не от возраста. От того, что он собирался сделать. От того, что это было похоже на самое настоящее предательство: вот существо, которое в своё время вытащило его к жизни, а он несёт его не за спасением, а за тихой, аккуратной точкой.
С верхней полки шкафа он снял старый шерстяной плед — тот самый, в неровную полоску, который Леночка вязала долгими зимними вечерами, иногда тихонько ругаясь, что «петля убежала», иногда напевая себе под нос.
— Потерпи ещё чуть-чуть, маленький, — глухо проговорил он. — Всё сделаем, как нужно. Я никуда не денусь.
Он завернул кота в плед и поднял на руки. Удивился: какой же тот стал лёгкий, почти невесомый. Раньше, когда Тишка был в полной силе, перевалиться на руки хозяину для него было целое событие, оба смеялись над тем, какой он «тяжеловес». А теперь — как пуховая подушка. Михаил Андреевич глубоко вдохнул, чтобы протолкнуть назад подкативший к горлу комок, и пошёл к двери.
Каждый шаг по коридору, каждый скрип старого пола отбивал у него внутри одно: «Предаю. Предаю».
В клинике с утра было почти как накануне, только запахи казались резче и пронзительнее. Коридор уже наполнился: хозяева с дорогими переносками, в которых лениво водили хвостами породистые кошки, мужчины, одной рукой удерживающие поводок, другой — телефон, обрывки чужих разговоров о «выставке» и «чемпионе линии».
Михаил Андреевич встал в самом дальнем углу, прижимая свёрток с Тишкой к груди так, будто его могли отнять. Плед чуть подрагивал — то ли от его старческих рук, то ли от лёгкой дрожи самого кота.
«Прости, Тишок, — мысленно просил он, упершись взглядом в серый линолеум. — Не вытянул. Хотел как лучше, а вон оно как…»
Дверь кабинета приоткрылась, оттуда вышла молодая женщина с переноской, на ходу поправляя на плече ремень сумочки. Следом показался врач в халате. Он скользнул взглядом по коридору и ровно произнёс:
— Следующий!
Михаил Андреевич переступил порог, бережно положил свёрток на стол, чуть приоткрыл плед. Тишка шевельнул веком, посмотрел на хозяина и тоненько вздохнул.
— Так, что у нас… — деловым тоном начал врач, но договорить не успел.
— Я пришёл… — перебил его старик. Голос сорвался, он коротко кашлянул, будто протолкнуть слова было физически тяжело. — Я пришёл с тем, чтобы… если можно… сделайте, пожалуйста, так, чтобы он перестал мучиться.
Последние слова он не выговорил, а почти выдохнул. Голос дрожал, как у мальчишки, который сам не верит, что осмелился такое произнести.
Врач молчал. Обычно такие просьбы он встречал спокойно: одни говорили «не хочу его больше мучить», другие — раздражённо: «доктор, ну сколько можно с ним возиться».
И в этот момент привычная профессиональная корка дала трещину. В груди у врача поднялось что-то, что он, кажется, давно научился задавливать — не просто жалость, а настоящая, чужая боль, прожитая как своя.
— Подождите, — неожиданно для самого себя сказал он. — Сядьте, пожалуйста… на минутку.
В голосе прозвучало то, чего обычно тут от него не слышали — не сухая интонация специалиста, а что-то живое, человеческое.
Он отнял ладони от лица, уставился в одну точку на столе. И вдруг резко, как кадр из давно забытой плёнки, всплыло воспоминание. Он увидел себя — совсем молодым, ещё студентом, в тесной съёмной комнатке с протёртыми обоями.
На полу — старый коврик, на коврике — его собственный кот. Не породистый, серо-белый, найденный когда-то в подвале. Точно такой же, по сути, как этот Тишка.
Тогда у того кота тоже всё пошло наперекосяк: перестал есть, начал прятаться, дышал тяжело. Он бегал по клиникам, спрашивал стоимость лечения, и каждый раз цифра падала на него как валун.
Денег у студента не было. Стипендии хватало на крупу да дешёвый чай, родители помогали как могли, но и им было откуда тянуть. И он тогда наивно надеялся: «Они же врачи. Они же видят, что это живое существо. Хоть кто-то ведь поможет…»
Никто не помог. Или не захотел. Кот ушёл у него на руках под утро, когда ветер бил в стекло, а часы показывали что-то около четырёх. Он на всю жизнь запомнил то ощущение полной беспомощности — и точно такое же отчаяние, какое сейчас стояло в глазах старика за стеной.
Тогда он и решил для себя, что выучится на ветеринара — «чтобы было, кому помочь». Чтобы, если однажды к нему придёт такой же мальчишка со свёртком в руках, он мог сделать хоть что-то.
И вот — годы прошли, у него белый халат, кабинет, диплом в рамке, монитор на столе. Расписание, своя усталость, свой профессиональный цинизм. Только пришёл к нему не мальчишка, а старик — а глаза один в один. И он сам только что почти готов был, не задумываясь, оказать «услугу»: сделать, оформить, выдать чек.
Мысль была такой простой и такой страшной одновременно, что от неё стало даже легче. Решение сложилось мгновенно, без долгих внутренних споров. Он глубоко вздохнул, провёл ладонями по лицу, словно стирая накопившуюся за годы усталость, и поднялся.
— Послушайте меня, — врач чуть наклонился, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Давайте всё-таки попробуем. Я сделаю всё, что в моих силах. Денег с вас не нужно. Просто разрешите мне попытаться его вытащить.
Михаил Андреевич моргнул. Потом ещё раз.
— А… как? — выдохнул он. Казалось, мозг отказывался принять услышанное.
— Будем лечить, — спокойно, как обычный рабочий план, продолжил врач. — Положу его на стационар. Капельницы, курс препаратов. С вас — ничего. Только согласие и немного терпения.
У Михаила Андреевича задрожали губы. Он попытался что-то сказать, но слова не шли — только короткие, сбивчивые вдохи. По щекам, по носу, по подбородку покатились крупные слёзы. Он торопливо вытер их тыльной стороной ладони, как ребёнок.
— Спасибо… — выговорил он наконец. — Спасибо тебе… сынок…
Он сказал «сынок» так просто и естественно, как будто перед ним и впрямь стоял его собственный сын, протянувший руку в самый чёрный его час.
Дальше всё закрутилось быстро. Врач позвал медсестру, в двух коротких фразах объяснил, какие препараты нужны, попросил подготовить капельницу. Слово «срочно» прозвучало в его голосе так, что та без вопросов кивнула и почти бегом ушла по коридору. Сам он ещё раз внимательно осмотрел Тишку, прикинул дозировки, что-то быстро записал в карту.
Михаил Андреевич стоял рядом и боялся лишний раз шевельнуться, чтобы не помешать.
— Присядьте, — мельком сказал ему врач, аккуратно фиксируя кошачью лапку. — Если станет нехорошо, выйдите подышать в коридор…
— Нет-нет, я тут, с ним, — поспешно ответил старик.
Когда тонкая иголка вошла под кожу, Тишка слабо вздрогнул, тоненько мяукнул. Врач мягко провёл пальцами между его ушами:
— Терпи, дружище. Мы за тебя сейчас бьёмся.
К капельнице подвесили прозрачную бутылочку с раствором. Жидкость медленно потекла по трубке, капли отстукивали свой тихий ритм в маленькой камере. Комната словно стала ещё тише — гул коридора отгородился дверью, и осталось их трое: человек, кот и врач.
Михаил Андреевич сел рядом со столом, осторожно взял в свою ладонь свободную лапу Тишки — тёплую, чуть шершавую, с истёртыми подушечками. Большим пальцем поглаживал коротенькую шёрстку между ними.
— Только бы выкарабкался… — беззвучно шевелились губы. — Только бы остался со мной, мой родной… Господи, что хочешь у меня забери, только его не трогай…
Молиться он толком не умел, ни одной молитвы наизусть не помнил. Но то, что он сейчас шептал, наверное, перевешивало многие заученные слова.
Постепенно дыхание Тишки выравнивалось. Грудная клетка переставала ходить так судорожно. Сердцебиение, которое врач ловил кончиками пальцев, понемногу успокаивалось. До полной победы было ещё далеко, но самая страшная острая фаза словно отступила на шаг.
Прошёл час, потом ещё один. За окном утренний серый свет посветлел, в коридоре голоса то ли стихли, то ли просто отдалились. Когда содержимое бутылочки наконец иссякло, врач снял систему, аккуратно вытащил иголку и прижал к лапе ватный тампон.
Через несколько минут Тишка, всё это время лежавший с закрытыми глазами, чуть-чуть встрепенулся. Веки дрогнули, приоткрылись, и он медленно повернул голову к Михаилу Андреевичу. В глазах больше не было того тусклого, гаснущего стекла — в самой их глубине зажёгся маленький, но живой огонёк.
И он еле слышно мурлыкнул. Совсем коротко, на одну надтреснутую ноту, — но от этого звука по стариковскому сердцу будто прокатилась тёплая волна.
— Тишка мой… — выдохнул Михаил Андреевич и наклонился, прижавшись лбом к кошачьему виску. — Маленький мой… живой ведь… слышишь? Живой…
Так начались их клинические будни. Тишку поместили в небольшой отсек, где стояли две клетки, но в клетку не закрывали — он плохо переносил замкнутые пространства, — постелили ему мягкий коврик у стены. К лапе по нескольку раз в день подключали новые системы, меняли препараты, делали уколы.
Михаил Андреевич приходил каждый день. Иногда его не пускали в процедурную, и он подолгу сидел на стуле в конце коридора, ожидая, пока закончатся очередные манипуляции.
И вот настал день, когда врач, сняв очередную капельницу, не стал готовить следующую. Он присел на корточки рядом с Тишкой, осторожно прощупал лапки, дольше обычного послушал сердце, внимательно заглянул в глаза. А потом выпрямился, повернулся к Михаилу Андреевичу и улыбнулся — уже не уголком губ, как обычно, а по-настоящему, во всё лицо.
— Ну что, Михаил Андреевич, — сказал он, — пора нашему герою всерьёз вставать на лапы.
Он чуть отступил, провёл ладонью по коврику, словно приглашая.
Тишка, который в последние дни уже понемногу садился, послушно поднялся. Сначала покачнулся, как лодочка на волне, но тут же утвердился на всех четырёх лапах. Встряхнул головой, повёл хвостом — и хвост описал в воздухе ту самую знакомую дугу.
Михаил Андреевич замер, боясь спугнуть чудо. Потом шагнул вперёд и осторожно, как только позволяли его старческие руки, прижал кота к себе.
— Ох ты ж, Господи… — только и смог проговорить он, смеясь и плача одновременно. — Стоит! Сам стоит!
Слёзы катились по щекам, но он уже не пытался их вытирать. Только кивал и тихо повторял:
— Спасибо… спасибо…
Через пару дней, получив на руки заключение и подробные рекомендации по дальнейшему уходу, Михаил Андреевич вышел с Тишкой из дверей клиники. Они шли по той самой улице, которая ещё совсем недавно казалась ему бесконечной, как пытка.
Тогда каждый шаг к клинике приближал его к чему-то страшному; теперь каждый шаг от неё уводил обратно — к жизни. И дорога вдруг сделалась короткой и светлой. Асфальт под ногами был тот же, дома те же, но мир вокруг словно чуть приподнялся, посветлел, стал легче.
Тишка ехал в переноске, прижавшись к сетке. Иногда он тёрся щекой о решётку, иногда тихо мяукал — будто проверял: «Ты тут? Всё в порядке?» И Михаил Андреевич, заглядывая в переноску, всякий раз кивал ему в ответ:
— Тут я, маленький. Тут. Идём домой.