---
На заводе никогда не бывает тихо.
Никогда, блядь.
Даже ночью, когда цех пустой, что-то гудит, скрипит и стонет. Потому что завод — это живой организм. Только он не дышит. Он кашляет, пердит, рыгает и матерится на тебя через каждый станок. А если замолкает — значит, готовится к чему-то более громкому.
---
Токарный станок. Бас-гитара преисподней
Токарный станок — это старый, злой, заслуженный артист нашего цирка. Он работает здесь дольше, чем ты живёшь. Он видел твоего отца, который тоже стоял у этого станка. И деда твоего видел. И всех их проклял.
Он орёт басом. Не просто орёт — он тебе в душу заглядывает своим звуком. У-У-У-У-У-Р-Р-Р-Р-Р-Р-ДЗЫНЬ-У-У-У-У-У.
Кажется, что у него там внутри резец не режет металл, а перемалывает чьи-то кости. И эти кости — твои надежды на спокойную старость.
Рядом токарный помоложе. Этот орёт тенором. Тоненько, заливисто, будто у него там не резец, а оперный певец, которого заперли в шкафу с инструментами и забыли. И-И-И-И-У-У-У-У-И-И-И-И-ТР-Р-Р-Р.
У тебя от этого дуэта яйца сжимаются в комок и пытаются спрятаться обратно в брюшную полость. Потому что они, эти мудрые существа, понимают: сейчас начнётся такое, что лучше бы они были внутри.
Ты стоишь между ними и думаешь: «Я на работе или в ебаном симфоническом оркестре ада без права выхода? И где моя программа концерта, чтобы я хотя бы знал, когда антракт?»
Антракта не будет. Оркестр играет без перерыва. И ты — его единственный слушатель.
Спустя три года ты перестаёшь слышать этот гул. Он становится фоном. Как голос совести. Сначала бесит, потом привыкаешь, потом вообще забиваешь хуй. Но голос совести всё равно продолжает ныть. А станки — орать.
---
Фрезерный станок. Дискант для психически больных
Фрезерный не орёт. Он поёт. Тоненько, протяжно, заунывно. Как женщина, которая три дня плачет над разбитой чашкой, но не может остановиться, потому что чашка была подарком от того самого, который ушёл к другой.
В-Ж-Ж-Ж-Ж-И-И-У-У-У-У-У-В-Ж-Ж-Ж-Ж.
Этот звук пробирает до костей. Он не громкий, но он везде. Он входит в тебя через уши, спускается по позвоночнику, достигает пяток и начинает там пульсировать.
Фрезерный станок слышен даже в туалете. Даже в столовой. Даже в душе, когда ты моешься после смены. Он въедается в твоё подсознание. И когда ты уходишь домой, он идёт с тобой. Он живёт внутри тебя теперь. Бесплатно. Без права выселения.
---
Лопастной цех. Ебаный барабан ада
А теперь про лопастной цех. Забудь всё, что я говорил про тишину.
Там не тихо. Там пиздец как громко. Просто громко по-другому.
Если в нашем цехе звук — это оркестр, то в лопастном — это рок-концерт, где все группы играют одновременно, у них сломались усилители, а звукорежиссёр повесился ещё на первом треке.
Когда ты проходишь мимо лопастного цеха, ты не просто слышишь шум. Ты его чувствуешь. Он бьёт по тебе со всех сторон. Отскакивает от стен. Входит в грудную клетку. Заставляет внутренности вибрировать.
БА-БА-БА-БА-ДЗЫНЬ-БА-БА-БА-Ш-Ш-Ш-Ш-У-У-У-У.
Звук такой, что у тебя зубы начинают стучать. Не от страха. От вибрации. Челюсть живёт своей жизнью. Язык не помещается во рту. Глаза сами закрываются, потому что боятся увидеть источник этого звука.
В лопастном цехе работают свои люди. Мы их называем «глухари». Не потому, что они глупые. А потому, что они реально ничего не слышат. Уже. После трёх лет работы в этом цехе уши просто сдаются. Идут нахуй. Отключаются. Чтобы не мучиться.
— Как вы работаете в этом пиздеце? — спросил я однажды одного из них.
— А? — переспросил он, приставив руку к уху.
— Я говорю, КАК ВЫ РАБОТАЕТЕ В ЭТОМ ПИЗДЕЦЕ?! — заорал я.
— НОРМАЛЬНО! — заорал он в ответ. — ТЫ ЧЕГО ОРЁШЬ? Я Ж РЯДОМ!
— Я ОРУ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ МЕНЯ НЕ СЛЫШИШЬ!
— А ТЫ ГРОМЧЕ ОРИ!
Я заорал ещё громче. Он сказал, что всё понял. Я до сих пор не уверен, что он что-то понял. Но он кивнул. И ушёл обратно в свой цех. В этот ебаный барабан, где нет ни одной тихой минуты. И, говорят, счастлив.
Я не понимаю. Но уважаю.
---
Соседний станок с тупым резцом. Пытка звуком
Отдельный круг ада — это соседний станок с тупым резцом.
Не у меня. У соседа. Потому что если бы у меня был тупой резец — я бы его сменил. Но сосед... сосед считает, что тупой резец — это традиция. Он говорит: «Мой отец работал тупым резцом. И дед работал. И я буду».
Я его понимаю. Но ненавижу.
Тупой резец не режет металл. Он его калечит. И звук при этом издаёт такой, что хочется вырвать себе уши и засунуть их обратно, но задом наперёд. Чтобы ничего не слышать.
И-И-И-И-И-И-И-У-У-У-У-У-У-С-С-С-С-И-И-И-И-И-И.
Этот звук похож на то, как если бы тысяча кошек одновременно заскребли когтями по грифельной доске. Потом к этой доске приставили микрофон. Потом включили усилитель. Потом этот усилитель воткнули в колонку, которая стоит прямо у тебя в голове.
У меня от этого звука глаз дёргается. Левый. Потом правый. Потом оба. Потом начинает подёргиваться щека. Потом ус. Потом я начинаю подозревать, что у меня инсульт. Но нет. Это просто сосед. С тупым резцом.
Однажды я не выдержал. Подошёл и сказал максимально вежливо. Как умею.
— Слышь, братан. Твой резец поёт такие песни, от которых моя душа хочет уйти в монастырь. Ты можешь его сменить?
— А нахуя? — спросил он искренне. Глаза у него были чистые. Он реально не понимал. — Он же работает.
— Он не работает. Он издевается. Он звучит так, будто кто-то пытается родить кирпич через ухо.
— Ну, ты привыкнешь, — сказал он и отвернулся к станку.
Я не привык. Уже три года не привыкаю. Зато глаз дёргается в такт резцу. Мы теперь дуэт. Я дёргаюсь, он скрипит. Красота, блядь.
---
Пресс для стружки. Ебаный архиепископ скрипа
И вот мы дошли до главного. До звука, который делает нашу жизнь полной. До пресса для стружки.
Он стоит в торце цеха. Далеко. Спрятанный за горой металлолома, старых поддонов и разбитых надежд на премию. Его не видно. Некоторые новички думают, что его не существует. Что это байка для молодых. Чтобы не расслаблялись.
Потом новички слышат.
И увольняются. Те, кто поумнее. Остаются только те, кто привык. Или кто уже не слышит.
Пресс включается не по расписанию. У него нет часов. Нет начальника. Есть только «когда-то». И это «когда-то» наступает всегда в самый неподходящий момент.
Ты работаешь. Всё нормально. Станки гудят привычно. Ты уже размечтался, как придёшь домой, откроешь холодильник, достанешь...
ЩЁЛК.
Ты замер. Рука застыла над деталью. Сердце пропустило два удара. Потом три. Потом остановилось, чтобы не мешать слушать.
Ты знаешь, что сейчас будет. Ты ждёшь. Всё твоё тело превращается в одну большую ушную раковину. Каждый волосок на руках слушает. И боится.
Тишина.
Станки, которые орали секунду назад, сбавляют громкость. Даже тупой резец соседа, этот вечный мучитель, понимает: сейчас его время прошло. Сейчас выйдет главный.
И потом — скрип.
К-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-С-К-Р-Я-Я-Я-Я-Я-Я-И-И-И-И-И-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!!!
Этот звук не в ушах. Он в позвоночнике. Он в зубах. Он в заднице. Он везде. Ты слышишь его каждой клеткой своего тела. Телом, которое ещё не поняло, что работать на заводе — это не карьера, это крест. И скрип пресса — это твоя молитва. Только бог не отвечает. Ему страшно.
Скрип пресса для стружки — это смесь всего самого страшного в мире:
— Будто кто-то отрывает себе палец. Не просто отрывает, а потом этот палец ест. И хрустит. И наслаждается. И просит добавки.
— Будто в аду сломалась дверь. И её открывают без смазки. Ржавую. Тяжёлую. Стотонную. И за этой дверью — ты. И ты понимаешь, что это твоя дверь. Твоя вечность.
— Будто сам сатана решил поиграть на скрипке. Скрипка сделана из ржавых гвоздей, смычок — из позвоночника грешника, а ноты вырваны из книги жалоб нашего завода. И он играет блюз. Для тебя лично. В первом ряду.
— Будто машина времени ломается на полном ходу. И её детали скрипят, умоляя о пощаде. Но пощады не будет. Потому что времени больше нет. Есть только скрип. Вечный скрип.
Когда пресс начинает прессовать стружку, в цехе наступает абсолютный порядок.
Все разговоры замолкают. Даже дядя Петя, который может трещать три часа без остановки про футбол, замолкает. Даже начальник, если он есть в этот момент, начинает говорить шёпотом. Потому что понимает: перед этим скрипом все равны. И начальник, и уборщица. Даже станки и те на цыпочках ходят.
Однажды я спросил у мастера:
— Чё это за хуйня?
— Стружку прессуют, — ответил он, даже не подняв головы от бумажек.
— И всегда так громко?
— Всегда, сынок. Это наш крест. Неси с гордостью. И не ссы. Страх пройдёт. Останется ненависть. С ней легче. И скрип не так режет по нервам.
Я понёс.
Прошло три года. Страх прошёл. Осталась ненависть. Скрип бесит до сих пор. Но теперь я с ним почти сроднился. Иногда, когда пресс молчит, я скучаю. Честно. Скучаю по этому скрипу. Потому что если он молчит — значит, что-то не так. Значит, готовится к чему-то большему. Значит, завтра будет ещё громче.
---
Валерий Моисеевич. Человек-катастрофа. Живая легенда. Наше всё
А теперь — главная звезда нашего концерта. Человек, чей чих громче, чем старт ракеты. Чьи лёгкие мощнее, чем вся вытяжка этого завода. Кто пережил всех и вся и продолжает чихать. Слесарь. Валерий Моисеевич. ПРИН. Наша гордость. Наш лев. Наш флагман. Наш крест, который мы несём с улыбкой.
Этот человек работает дольше, чем существует этот завод. Он застал ещё те времена, когда станки работали на угле, а техника безопасности была только в голове у рабочих. И то не у всех.
Он не просто работает — он тут живёт. Говорят, у него есть жена. Но я ни разу её не видел. Говорят, есть дети. Но они не приходят. Наверное, боятся чиха. Я их понимаю.
У Валерия Моисеевича есть одно уникальное качество. Он чихает.
Казалось бы, что такого? Все чихают. Я чихаю. Ты чихаешь. Вон тот парень у станка чихает. Но Валерий Моисеевич чихает так, что прессу становится стыдно за свой скрип.
Процесс чиха по Моисеичу. Ёбаный балет.
Первая фаза — предчувствие.
Моисеевич замирает. Прямо на месте. Среди станков. Среди стружки. Среди всего этого ада. Он замирает как статуя. Только ноздри начинают трепетать. Трепетать как крылья бабочки, которая случайно залетела в цех и теперь хочет вылететь. Но не может. Потому что Моисеевич её перечихает.
Станки сбавляют обороты. Опытные мужики уже надевают наушники. Те, кто не успел — затыкают уши пальцами. Новички смотрят с недоумением. Через минуту они поймут. Через минуту они будут креститься. Даже если они атеисты.
— Ач... ач... ач... — шепчет он, как заклинание. — Чё-то я сегодня...
Все замирают. Даже пресс. Особенно пресс.
Вторая фаза — набор воздуха.
Моисеевич открывает рот. Широко. Как кит, который собирается проглотить весь планктон Мирового океана. Только планктон — это воздух. Весь воздух в цехе.
В-В-В-В-Д-Д-Д-Д-Д-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Х-Х-Х-Х-Х!!!!!!!!!
Ты слышишь, как воздух свистит. Как ветер перед ураганом. Как поезд, который проносится мимо платформы, но не останавливается. У тебя начинает звенеть в ушах. Бумажки на столах поднимаются в воздух. Даже пыль, которая лежала на станках годами, начинает шевелиться. Потому что Моисеевич её втягивает. В свои лёгкие. Куда-то в недра.
Говорят, однажды он втянул так много воздуха, что в соседнем цехе сработала пожарная сигнализация. Подумали, что сквозняк. А это был Моисеевич. Готовился.
Третья фаза — сам чих.
И вот она. Кульминация. Развязка. Момент, ради которого стоит жить. И бояться.
А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-П-Ч-Х-Х-Х-Х-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы Б-Л-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я!!!!!!!!!
Это не звук. Это взрыв. Это выстрел из главного калибра линкора «Потёмкин». Это извержение вулкана, которому надоело быть вулканом, и он решил стать супервулканом. Это смесь взрыва, урагана, землетрясения и того момента, когда ты понимаешь, что штаны пора менять.
Вздрагивают стены. Со столов падают инструменты. В лопастном цехе, где и так пиздец как громко, мужики подпрыгивают на стульях, потому что этот чих пробил даже их ебаный барабанный шум. Они выключают станки на секунду. Прислушиваются. И включают обратно. Потому что поняли: это не конец света. Это Моисеевич. Чихнул.
Станки замолкают. Абсолютно. Все до одного. Даже тупой резец соседа, который никогда не замолкает, замолкает. Он понял. Он признал. Есть звук, который громче его. И этот звук — чих.
Электрокары, если они рядом, сигналят от испуга. Не потому, что они так задуманы. Просто от страха.
Пресс для стружки... пресс издаёт жалобное «К-Р-Р-Р». Как будто просит пощады. Но пощады не будет. Моисеевич чихнул один раз. Он может чихнуть и второй.
Четвёртая фаза — эхо.
Чих не заканчивается. Он отражается от стен. Перекатывается по цеху. Затихает. И снова возвращается. Усиленный. Удвоенный. Утроенный.
Эхо длится секунд пять. В это время в цехе полная тишина. Даже пресс молчит. Даже лопастной цех, этот вечный барабан, становится на секунду тише. Все стоят и ждут. Потому что если Моисеевич чихнёт второй раз — всё. Конец. Эвакуация. Следующая смена будет работать в других цехах. Или в другом городе.
Но он не чихает. Он кряхтит.
К-Х-Х-Х... Э-Э-Э... У-Ф-Ф...
Кряхтит так, что хочется спросить: «Моисеич, ты живой? Тебе помочь? Вызвать скорую? Священника? МЧС? Ритуальные услуги за счёт завода?»
— Ну, слава тебе господи... — говорит он, вытирая слёзы и сопли рукавом. — Пронесло.
Диалог, который я запомню на всю жизнь.
Я однажды подошёл к нему после особенно мощного чиха. Самого мощного за месяц.
— Валерий Моисеевич, можно вопрос?
— А? — он не расслышал. После чиха он всегда глохнет на минуту. Это побочный эффект величия.
— Я говорю, МОЖНО СПРОСИТЬ?! — ору я ему в самое ухо.
— А, давай, сынок. Только быстро. Сейчас вторая волна может быть. Я чувствую. Где-то там, в глубине.
— Вы знаете, что когда вы чихаете, у меня сердце останавливается? На секунду. Потом снова бьётся, но уже как-то испуганно. Со сбоем.
— Сынок, — ответил он, доставая носовой платок, — у меня самого останавливается. Ты думаешь, мне легко? Я тут поседел от собственных чихов. А мне когда-то 30 лет было. Сейчас 40. Нет, блядь, 60. Или 70. Я уже сбился со счёта. После каждого чиха сбиваюсь.
— А что же вы не лечитесь? Таблетки есть. Капли. Народные средства. Горчичники. Заговоры. Экстрасенсы.
— А нахуя? — спросил он искренне Привыкли уже. Свыклись. Если я перестану чихать — вы заскучаете. И пресс без моего чиха скрипеть разучится. Станет прессовать тихо. Вежливо. А кому это надо? Кому нужен вежливый пресс?
— Но ведь страшно же, — сказал я.
— Страшно — это когда я не чихаю вообще. Вообще, понимаешь?.. Не чихаю день. Два. Неделю. Это значит, что я умер. А пока я чихаю — я живу. И вы живёте. Все вы, ебанаты, живы, пока я чихаю рядом. Так что радуйся каждому моему А-А-А-П-Ч-Х-И. Это значит, что у тебя есть ещё один день. И ещё одна смена. И ещё одна котлета в столовой. Котлете тоже страшно. Но ты ешь. Котлета — святое.
С тех пор я радуюсь. Ну, как радуюсь. Вздрагиваю. Зажимаю уши. Матерюсь. Потом смеюсь. Потом иду работать. Моисеевич чихает дальше. Жизнь продолжается.
---
Электрокары. Жёлтые демоны логистики
А теперь про транспорт. Про этих жёлтых... как бы их назвать, чтобы не обидеть... жёлтых тружеников логистики. Демоны. Но без обид. Они работают, мы работаем. Просто иногда они работают слишком близко к нашим ногам.
Они носятся по цеху как угорелые. С гудками. С визгом. Со скрежетом резины, которой там отродясь не было, потому что пол бетонный. Но резина есть. И она скрежещет. И это слышат все. Даже в лопастном цехе слышат.
Водители — люди серьёзные. У них графики. У них планы. У них каждая минута на счету. Им кажется, что если они доедут на три секунды позже — завод остановится, экономика рухнет, курс доллара взлетит до небес, и наступит конец света. А им перестанут платить. И они этого не переживут.
— Дорогу! — кричит такой водитель, проносясь мимо тебя в десяти сантиметрах от ноги.
— Вижу! — кричишь ты в ответ. — И слышу! Будь здоров, если чихнул!
— Некогда! — успевает он ответить и скрывается за поворотом. С визгом. Со скрежетом.
Электрокар тормозит. Где-то в торцах цеха. Ты слышишь, как скрипят его колодки.
С-К-Р-Р-Р-Р-Р-Р-И-И-И-И-П-С-К-Р-Р-Р-Р !!!
Этот звук похож на крик боли. Как будто у электрокара внутри что-то ломается. Или у тебя в душе. Колодки скрипят так, что мурашки по коже не просто бегут — они бегут с билетами в один конец. В страну «Ебаный пиздец». С пересадкой в «Ничего не слышу».
Несколько лет назад колодки заменили на новые. И тишина была неделю. Целую неделю. Мы ходили и улыбались. Думали, что жизнь наладилась. А потом новые колодки поняли, где они оказались. И заскрипели с новой силой. И ещё громче. Как будто захотели отомстить за свои старые колодки, которые тут страдали годами.
Самый страшный момент — когда электрокар тормозит рядом с прессом.
Два скрипа. Один — пресса: К-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Ы-Ы-Ы-Ы-С-К-Р-Я-Я-Я-Я !!!. Второй — колодок: С-К-Р-Р-Р-Р-Р-И-И-И-И-П-П-П-П !!!. Они сливаются. Образуют какофонию. Такую, что хочется выбежать из цеха. Раздеться догола. И бежать. В лес. Жить с белками. Потому что белки не скрипят. Они хотя бы орехи грызут. И это приятный хруст. Почти музыка. Симфония.
Самый страшный электрокар — тот, который едет тихо.
Он подкрадывается. Как ниндзя. Как смерть. Как жена, которая нашла твою заначку в носке.
---
Проходная после смены. И финальная симфония
Вечером. Когда вырубают станки. Когда замолкает пресс, наигравшись за день. Когда электрокары встают на зарядку, скрипнув на прощание всеми колодками. Когда Валерий Моисеевич уходит домой, чихая на прощание так, что охранник на проходной крестится и спрашивает: «Это поезд или вы? Вы, блядь? Что у вас внутри???»
Наступает... нет, не тишина. Тишины не бывает. Наступает смена шума. Из цехового на какой-то другой. Городской. Но всё равно громкий.
И ты идёшь мимо лопастного цеха. И слышишь этот пиздец даже через стены. И думаешь: «Бля... а ведь неплохо. Когда всё это говно орёт по-разному — жить можно».
А потом включается пресс.
Потому что у стружки нет выходных.
До конца смены осталось две минуты.
---
В сухом остатке для тех, кто не понял, но хочет
Заводской шум — это не фон
Это главный герой
Это дирижёр нашей жизни
Это лейтмотив наших страданий и нашей странной гордости
Токарный орёт басом — как старый, злой, уставший от жизни медведь, которого разбудили зимой
Фрезерный поёт дискантом — как женщина, которую никто не пожалел, даже кот
Тупой резец соседа скрипит так, что у тебя дёргается глаз, потом второй, потом ус, потом вся жизнь идёт под откос, а ты стоишь и не знаешь, смеяться или плакать
Лопастной цех не молчит
Он орёт
Он дрожит
Он вибрирует так, что у тебя внутренности в пляс идут
БА-БА-БА-ДЗЫНЬ-Ш-Ш-Ш-У-У-У
И ты не знаешь, что хуже
Тишина, которая давит
Или этот ритм, который въедается в тебя и не отпускает даже дома
Пресс для стружки скрипит как сатана на скрипке из ржавых гвоздей и человеческих нервов
К-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Ы-Ы-Ы-Ы-С-К-Р-Я-Я-Я-Я-Я-Я !!!
Скрипит так, что волосы становятся седыми за секунду
Скрипит так, что прошлое начинает казаться светлым будущим
Скрипит так, что хочется уйти в лопастной цех и жить там
Среди бетона и вибраций
Но ты не уйдёшь
Потому что без этого скрипа ты уже не можешь
Ты от него зависишь
Ты псих
Электрокары — жёлтые демоны без обид
Скрипят колодками, гудят, носятся
С-К-Р-Р-Р-Р-И-И-И-П !!!
И иногда, когда они едут мимо, ты слышишь не мотор
А тишину
Самую страшную тишину в мире
Потому что если жёлтый демон едет тихо — он охотится
На тебя
И главный герой всей этой ебаной симфонии ада
Валерий Моисеевич
Человек-чих
Живая легенда
Наше проклятие и наше благословение
Он чихает — и цех замирает
Станки молятся
Пресс боится и скрипит тише
Электрокары сигналят от страха
Даже лопастной цех и тот на секунду затихает
Потому что его шум — ничто
Перед этим чихом
Перед этим А-А-А-А-А-П-Ч-Х-Х-Х-Х-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы !!!
Он чихает так, как чихают боги
Когда им надоело смотреть на эту жизнь
И они решили напомнить о себе
Валерий Моисеевич
Не болей
Не уходи на пенсию
Не умирай
Потому что мы без твоего чиха не сможем
Привыкли
Почти полюбили
В этом шуме ты работаешь
Живёшь
Устаёшь
Глохнешь
Смеёшься сквозь боль
А через десять лет не слышишь ни жену ни детей
Зато слышишь пресс
Потому что пресс теперь в голове
И колодки там же
Так что шум на заводе — не проблема
Это судьба
Когда смиришься — станет легче
Когда полюбишь — станет смешно
А когда сам начнёшь скрипеть громче пресса
Значит, ты свой
Добро пожаловать в клуб
Клуб глухих, злых, уставших
Но живых
Сигареты там
Колодки скрипят
Валерий Моисеевич чихает в углу
Пресс ждёт своего часа
Жизнь прекрасна
Просто громкая
---