Лето в том году выдалось щедрым на тепло и зелень. Городской парк утопал в пушистой листве, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны старых лип, рисовали на дорожках золотые кружева. Воздух был густым от запаха нагретой травы и сладкого цветения, и лишь редкие порывы ветра приносили с собой прохладу.
Миша шёл не спеша, сцепив руки за спиной. Он любил это время дня, когда полуденный зной уже спадал, а людей в парке становилось меньше. Но сегодня тишина казалась какой-то надтреснутой. Проходя мимо старой раскидистой ивы, чьи ветви спадали до самой земли, образуя живой шатёр, он услышал странный звук.
Это был плач. Тихий, сдавленный, почти заглушаемый пением птиц, но оттого ещё более горький.
Миша остановился, прислушался, а затем осторожно раздвинул гибкие ветви. На старой деревянной скамейке, спрятанной в тени плакучей кроны, сидела девушка. Тоненькая, в лёгком ситцевом платье бледно-голубого цвета, она казалась случайным полевым цветком, занесённым в этот тенистый уголок. Русые волосы, влажные у висков, выбились из небрежного пучка и прилипли к мокрым от слёз щекам. На коленях она нервно комкала кружевной платочек, а плечи её вздрагивали от немых рыданий.
— Простите, что вмешиваюсь, — негромко произнёс Миша, не решаясь подойти ближе. — С тобой всё в порядке? Может, помощь нужна?
Девушка вздрогнула и подняла на него глаза. Они у неё были удивительного цвета — серые, как грозовое небо, но сейчас в них стояла такая боль, что у Миши сжалось сердце.
— Никто уже не поможет, — ответила она дрожащим шёпотом. — Зачем вы здесь? Идите своей дорогой...
— Не могу, — покачал головой Миша и, дождавшись, когда она не оттолкнёт его взглядом, присел на дальний край скамейки. — Когда человек плачет в одиночестве, пройти мимо — последнее дело. Меня Мишей зовут. Я ведьмак.
— А меня Лена, — выдохнула она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Только толку от имён? Всё равно за спиной говорят такое...
— Что же случилось? — спросил Миша.
И тут её словно прорвало. Лена говорила, захлёбываясь воздухом и комкая платок, а по щекам снова текли крупные капли, падая на колени.
— Обо мне распускают сплетни, понимаете? Грязные, мерзкие слухи! — её голос звенел от обиды. — Кто-то придумал гадость, и теперь весь коллектив на работе смотрит на меня, как на пустое место. Шепчутся за спиной, замолкают, когда я захожу... Я ничего никому плохого не сделала, понимаете? А они верят в эту ложь. Как жить, когда тебя просто так уничтожают словами?
Миша выслушал её молча, глядя, как тёплый ветер играет прядками её волос. Погода стояла такая ясная и добрая, что казалось диким — как в таком светлом мире может жить такая чёрная несправедливость.
— Знаешь, Лена, — заговорил он, когда она немного утихла. — Слова — это только ветер, если ты не даёшь им укорениться внутри. Но я понимаю, что обида уже засела глубоко. Я знаю один старый способ, нецерковный, наговор. Чтобы снять этот груз с души. Хочешь, расскажу?
Девушка посмотрела на него с недоверием, но в её глазах мелькнул слабый огонёк надежды.
— Расскажите, — тихо попросила она.
— Нужен камень. Не какой-то особенный, а самый простой — хотя бы речная галька, которую удобно в руке держать. Только не слишком маленький, чтобы можно было нитью обвязать. И шнурок или плотная нитка. Найди такое место, где тебя никто не потревожит.
Миша чуть понизил голос, и его слова смешивались с шелестом ивовых листьев над их головами:
— Возьми камень, обмотай его нитью крест-накрест, завязывая узелки. На первый узел скажи: «Первым узлом с меня сплетни снимаются, на камень перекладываются». Понимаешь? Ты отдаёшь тяжесть тому, что неживое.
Лена слушала, затаив дыхание, перестав всхлипывать.
— Вторым узлом скажи: «С меня снимаются ложь да клевета и их причины, на камень перекладываются». Почувствуй, как негатив уходит из тебя в этот узел. А третьим — самое горькое: «С меня обиды на людей, что злословили, снимаются, на камень перекладываются».
— И всё? — прошептала Лена.
— Почти. Четвёртый узел — завершающий, — Миша строго посмотрел на девушку. — Завязывай и говори твёрдо: «Что сказано, то в камне останется. Да будет так!». После этого камень нужно унести из дома. Найти хоть в этом же парке сухой пень или куст и закопать камень под ним, сказав: «Камень обид и слёз с души моей — прочь навсегда! Отдаю земле. Да будет так!». Или, если доберёшься до реки, кинь его в воду с теми же словами.
Лена смотрела на свои руки, будто уже представляла в них этот камень. Птицы над головой заливались трелями, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в персиковый цвет. Погода оставалась всё такой же тёплой, но теперь в воздухе чувствовалась не духота, а приятная, обволакивающая нежность уходящего дня.
— Главное, Лена, — добавил Миша, поднимаясь со скамейки, — когда будешь делать это, не желай зла тем, кто сплетничал. Просто отпусти их. Пусть камень забирает обиду, а земля или вода — сам камень. Тебе станет легче. Вот увидишь.
Девушка слабо улыбнулась. Совсем чуть-чуть, уголками губ, но этого было достаточно. Тугие узелки отчаяния в её душе как будто начали понемногу распускаться.
— Спасибо, Миша, — сказала она, поднимая на него свои серые, теперь уже не грозовые, а задумчивые глаза. — Я попробую. Прямо сегодня. Тут недалеко насыпь у реки, там камней много.
— Попробуй, — кивнул он. — И возвращайся сюда гулять уже просто так, ради этого лета. Оно слишком хорошее, чтобы тратить его на чужие слова.
Миша ушёл по аллее, а Лена ещё долго сидела под ивой, глядя на то, как вечерний свет играет с тенями листвы. В груди у неё росло странное, давно забытое чувство — предвкушение свободы.