Осип Мандельштам
ЛЕНИНГРАД
Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.
Ты вернулся сюда, — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.
Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.
Петербург, я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.
Петербург, у меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.
Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок.
И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.
1930 г.
За девять месяцев до смерти в лагере на окраине Владивостока, в начале марта 1938 года, поэт Мандельштам и его жена Надя в последний раз приехали в Ленинград.
"Время было апокалиптическое, — напишет об их появлении Ахматова. — Беда ходила по пятам за всеми нами". Это было после первого ареста Мандельштама за сумасшедшие стихи о Сталине, после распоряжения "кремлевского горца" "изолировать, но сохранить", после ссылки поэта в Чердынь, где он пытался второй раз покончить с собой — выбросился из окна. Именно тогда, вырвавшись из ссылки, Мандельштам зорко заметил, что люди вокруг изменились. "Все какие-то, — шевелил он губами в поисках определения, — все какие-то, какие-то... ПОРУГАННЫЕ".
В Ленинграде друзья поэта, перезваниваясь, собрали Мандельштаму денег, немного одежды, белья. На вокзале поэт был уже в темно-сером, явно великоватом пиджаке, который подарил ему Юрий Герман. В этом пиджаке он "всю угрюмую ночь" перед отъездом читал в квартире писателя Валентина Стенича, как раз здесь, на Грибоедова, стихи, и длинные рукава пиджака "плыли в воздухе, как мягкие ласты", — вспоминал Николай Чуковский. Через неделю, словно за эту ночь, арестуют здесь и самого Стенича, а через год и расстреляют его.
Не знаю, успел ли услышать об этом при жизни Мандельштам, но в зале ожидания Московского вокзала, за полчаса до отправления поезда, он, неожиданно расшалившись, шутя повесит свой узелок на искусственную пальму и, тыча себя в грудь, будет повторять: "Странник в пустыне!" Друзья смеялись и плакали. Плакали и смеялись.
В Москве ровно через два месяца его арестуют второй раз. Вновь по доносу писателей, по письму генсека Союза писателей Ставского главе НКВД Ежову, в котором он, прикрывшись грифом "совершенно секретно", просил помочь "решить этот вопрос об О. Мандельштаме".
Да, свой выбор сделали все: кому давить, кому быть раздавленным. Потом из барака № 11, где умрет, поэт напишет: "Родная Наденька, не знаю, жива ли ты?" А она опоздает с ответом, напишет ему за день до вести о смерти его. Но само письмо ее живо, не пропало, оно даже напечатано сегодня. Только вот читать его тяжело:
"Ося, родной! Пишу в пространство. Не знаю, жив ли ты. Услышишь ли меня. Знаешь ли, как люблю. Я не успела сказать, как я люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе... Ты всегда со мной, и я — дикая и злая, которая не умела просто плакать, я плачу, я плачу. Это я — Надя. Где ты?.."