– А скажи-ка, сынок, ты там хоть раз в своей части видел живого человека?
Я стояла с чашкой чая и не могла пошевелиться. Почему он спросил именно это? Вместо «как служил» или «рад тебя видеть» – вопрос, от которого кровь стынет в жилах.
Кирилл отслужил год. Мы ждали его каждую неделю, считали дни. Письма приходили редко, короткие фразы: «всё нормально», «не волнуйтесь». Звонки раз в месяц – быстрые, скованные. Я списывала на трудности связи. Сейчас поняла: он не мог говорить правду.
Отец задал этот вопрос и замолчал. Я смотрела на них – мужа и сына. В глазах обоих читалась одна и та же тень. Только Кирилл опустил взгляд.
– Пап, не надо. Всё позади.
– Сколько? – спросил отец.
– Двадцать человек. За полгода.
Я не знала, о чём они говорят. У меня потемнело в глазах.
– Что двадцать человек? – услышала я свой голос.
Кирилл повернулся ко мне. Ему только что исполнилось двадцать. Он выглядел на сорок.
– Мам, в нашей части не хватало людей. Многие уезжали по контракту, а нас, срочников, кидали на усиление. Мы патрулировали границу. Каждую ночь. И я видел тела. Тех, кто не вернулся. Двадцать человек. За полгода.
Я села на стул. Чай пролился на скатерть.
– Ты… ты видел убитых?
– Я был на похоронах. Каждых. Могила, салют, письмо матери. Снова могила, салют, письмо. Двадцать раз.
Отец встал, подошёл к сыну, положил руку на плечо.
– Я догадался, когда ты перестал писать про сослуживцев.
– Не хотел, чтобы мама знала.
– А теперь придётся сказать всё.
Кирилл заплакал. Первый раз на моих глазах с тех пор, как ему исполнилось двадцать.
— Там не было войны, — сказал он сквозь слёзы. — Но каждый день кто-то умирал. Техника старая, учения опасные. А командиры говорили: «Терпите, вы мужчины». И мы терпели. Я терпел.
Я обняла его. Он пах армейским мылом и ещё чем-то чужим – возможно, страхом, который пропитал его за этот год.
Потом мы пили чай. Молчали. Отец сказал: «Ты герой». Кирилл ответил: «Я просто выжил».
С тех пор прошло полгода. Сын ходит к психологу. Пьёт таблетки, не спит ночами. Иногда стоит на балконе и смотрит в одну точку. Я стою в дверях и не зову. Он просил не трогать, когда он в таком состоянии.
Я часто вспоминаю тот день у порога. Как отец спросил про «живого человека». Он знал. Чувствовал. Может, читал новости, может, догадался по молчанию сына.
Я не знала ничего. Потому что умереть можно не только на войне. Умереть можно тихо, внутри, когда смотришь, как двадцать раз опускается гроб.
Мы не обсуждаем это за ужином. Но каждое утро я целую Кирилла в лоб и говорю: «Ты живой. Это главное».
А его отцовский вопрос остался висеть в воздухе. Я так и не спросила мужа, откуда он узнал. Боюсь, что ответ будет ещё страшнее.