Баба Тоня на скамейке у подъезда замечает меня издалека и вся подбирается, скручиваясь как пружина, чтобы выстрелить подготовленной новостью:
— Лизка твоя на кладбище убежала!
Смотрит выжидательно, готовая жадно впитать мою реакцию. Мутные зрачки будто камеры наблюдения, от которых ничего не укроется.
— Да, — киваю. — Я в курсе.
Прохожу мимо, выстукивая каблуками по тротуару и сохраняя невозмутимое выражение лица. Ушей касается хриплый разочарованный вздох, слюнявое старческое причмокивание. Когда за спиной закрывается подъездная дверь, я почти бесшумно выплевываю:
— Да твою ж мать!
Неловко перехватив пакеты с продуктами левой рукой, запускаю правую в карман, чтобы выудить телефон. Трубка транслирует долгие равнодушные гудки, пока я шаркаю к лифту, вдыхая влажную затхлость. По горлу, будто проглоченная горькая микстура, расползается дурное предчувствие.
Добравшись до квартиры, составляю пакеты у обувной полки и набираю сообщение: “Чего ты там опять удумала? ”. Долгую минуту выжидаю, пока одна галочка доставки сменится двумя галочками прочтения, но ничего не происходит. Тогда, скинув туфли, крадусь на кухню, чтобы выглянуть из-за занавески наружу. Баба Тоня так и горбится на скамейке в привычной своей куртке с торчащими из рукавов синтепоновыми внутренностями, совсем не страдая при этом от августовской жары.
Дальше, за бабой Тоней, за переполненными мусорными баками, за серыми трехэтажками с неряшливыми детскими площадками, клонится к закату солнце, разжижаясь у горизонта вязким оранжевым заревом. Если прищуриться, можно различить на горизонте очертания крестов и оградок того самого кладбища. Баба Тоня далеко не такая подслеповатая, как всем жалуется, раз уж смогла разглядеть, что Лизка смылась именно туда.
Недолго пожевав губу, я уползаю в спальню, чтобы сменить юбку и блузку на спортивный костюм. Кажется, можно забыть о планах провести вечер пятницы у телевизора с парой банок пива и пачкой соленого арахиса.
Спускаясь, успеваю придумать сразу несколько легенд для дотошной соседки, но той уже и след простыл — видимо, начались вечерние сериалы. Выдохнув с облегчением, я ускоряю шаг по направлению к злосчастному кладбищу.
Дорога занимает едва ли больше двадцати минут, но за это время солнце успевает скрыться окончательно, и небо затягивает чернеющей синевой. Проступают блеклые звезды, любопытно наклоняется скобка полумесяца.
Лиза не берет трубку.
Душу подъедает черная плесень тревоги, и я раз за разом проверяю телефон, будто могла пропустить уведомление или звонок. На кладбище пахнет мхом, хвоей и чем-то забродившим. Ветер свистит меж оград, перебирая лепестки искусственных цветов, высятся гранитные монументы, похожие на торчащие из земли сточенные зубы. С каждым шагом все больше рискуя скатиться в панику, я снова набираю Лизкин номер, чтобы снова услышать только долгие гудки.
Шатаясь меж надгробий без определенного маршрута, я вытягиваю шею, силясь не проморгать малейшее движение. Так и тянет орать имя дочери, но приходится сдерживаться. Сама не понимаю, почему — то ли из-за того, что на кладбище нужно вести себя тихо, то ли потому что может услышать кто-то из знакомых, оказавшихся поблизости, и тогда поднимется новая волна обсуждений, какая я хреновая мать.
Когда сумерки сгущаются настолько, что приходится включить на телефоне фонарик, вдалеке мелькает хрупкая девичья фигурка с русыми волосами, забранными в хвост на затылке. Знакомая желтая футболка, длинные джинсовые шорты.
Едва не воспарив над землей от нахлынувшего облегчения, я кричу тем грозным шепотом, какой осваиваешь как только становишься матерью:
— Лизка! А ну стоять!
Фигурка застывает, в зыбком свете фонарика отблескивают испуганно распахнутые глазищи. Сообразив, что это я, а не какой-нибудь вампир или зомби, глаза распахиваются от ужаса еще сильнее. По дернувшимся коленкам становится понятно, что Лиза мечется между выбором сдаться или убежать, и я прибавляю шаг, продолжая шептать на ходу:
— Тебя баб Тоня видела, ты в курсе? Знаешь, сколько сейчас будет сплетен? Ты могла предупредить меня, отпроситься, а? Или без свидетелей это все, на крайняк?
— Ты бы не отпустила, — другим, виноватым шепотом оправдывается Лиза. — Я думала, быстро получится, типа туда и обратно, а найти не могу!
Замерев друг напротив друга, мы молчим, тяжело дыша: она — от страха, я — от волнения.
— А чего ты так перепугалась-то, как будто я тебя бью? — спрашиваю, когда дыхание восстанавливается.
— Шесть пропущенных и сообщение, — Лиза машет телефоном. — Тут и побить не грех.
— А что тогда не ответила?
— Говорю же, думала, быстро все успею, а тут тебе либо врать бы пришлось, либо правду — непонятно, что хуже.
— Такой смышленный ребенок, а творит такую дичь, — хмыкаю, окончательно оправившись от беспокойства. — Не страшно по кладбищу в темноте?
— Я же пришла, когда светло было. Не знала, что так долго пробуду. А темнело медленно, я как-то не особо и заметила.
— Что ты тут найти-то не можешь?
Отводит взгляд:
— Артема Казачихина.
— Это еще зачем?
— Не скажу, ты смеяться будешь.
Закатываю глаза. Поздний вечер собирается вокруг плотными потемками, только свет фонарика захватывает нас в кокон, похожий на мыльный пузырь. Чудится, стоит всего лишь вздохнуть, чтобы он лопнул, оставив только тьму.
— Он в старой части, вообще в другой стороне, — машу рукой, указывая направление. — Сейчас, короче, мигом туда, а потом домой. И если еще раз что-то такое выкинешь, отдам тебя баб Тоне.
— Да нафиг я ей нужна, — расцветает Лиза.
До могилы Артема Казачихина мы добираемся меньше чем за пятнадцать минут. Эта дорога прочно отпечаталась в памяти — раньше каждый считал своим долгом поглазеть на местную знаменитость, а потому я ходила то с одной подругой, то с другой, хотя в темное время суток, конечно, никто до такого не додумывался.
У Артема простой гранитный памятник прямоугольной формы. На выцветшей фотографии худощавый парень с короткой стрижкой и светлыми глазами — сейчас уже не вспомнить, голубые они были или зеленые. Выдавленные даты жизни равнодушно информируют, что Артем не дожил до семнадцатилетия три с половиной месяца.
Меж ребер проползает липкий холодок. Сейчас все уже свыклись с этой историей, но в свое время она повергла весь город в шок, и теперь отголоски того шока поднимаются и колышутся внутри как водоросли на дне реки.
Посмотрев на меня с тревожным выжиданием, будто вот-вот начну издевательски хохотать, Лизка подается вперед и тихо произносит:
— Артем Казачихин. Артем Казачихин. Артем Казачихин.
А потом быстро, не давая мне отреагировать, выдает делано беззаботным тоном:
— Ну все, пошли.
— В смысле? — удивляюсь. — Это все, что ли? Это для чего вообще было?
Тянет меня за рукав, уводя прочь:
— Ну пошли уже.
Когда Артем остается позади, я раздраженно бубню:
— То есть вот за всю эту нервотрепку я даже не заслужила узнать, ради чего оно все было? Ты знаешь, что так не делается? В следующий раз я даже не….
— Ну ладно, ладно, — перебивает Лиза. — Если на могиле убийцы и самоубийцы трижды произнести его имя, он придет к тебе во сне, чтобы рассказать, когда и от чего ты умрешь.
Она идет впереди, и лица не видно, но по пунцовым ушам я догадываюсь, что Лизка покраснела от стыда.
— Ты серьезно, блин? — выдыхаю, попутно осознавая, что именно такой реакции она и боится. — Еще раз, блин, и он тебе во сне расскажет, что умрешь ты от моих рук! Я тебя родила, как говорится, я тебя и это самое! Кто тебе эту чушь рассказал?
— Коля Шепелявый, — не переставая пунцоветь, бурчит Лиза.
— Кличка как у уголовника, в каком он классе?
Оборачивается, чтобы бросить удивленный взгляд:
— Ни в каком. Он у нас алгебру ведет.
— А, этот, — вздыхаю. — Никогда мне не нравился. У нас алгебру вела Простокваша.
— Она на пенсию ушла в позапрошлом году.
Несколько минут мы молчим, и тишину нарушают только шелест травы под подошвами да посвистывание ветра. В свет фонарика то и дело попадают фотографии на надгробиях — угрюмые лица, в основном старческие, безучастно глядят перед собой, совсем нас не замечая.
— Занимаешься всякой фигней, — бормочу не столько из раздражения, сколько из желания отпугнуть зыбкую кладбищенскую тишину. — Тебе целых четырнадцать лет, взрослая уже баба, а ведешь себя как детсадовская какая-то. Я в твои годы….
— Была беременна мной. Я тоже так могу, конечно, но ты вряд ли обрадуешься.
Открываю рот для язвительного ответа, но тут в луче света мелькает знакомое лицо, и я замираю:
— Смотри!
Удивленно застыв, Лиза глядит, куда показываю. На памятнике из черного мрамора высечена девочка-подросток с короткими вьющимися волосами и пышными бантами, как у выпускницы. Дат не видно из-за наваленных в кучу пыльных цветов, но все знают, что она умерла в один день с Артемом Казачихиным.
— Елена Гуртовая, — читает Лизка и поворачивается ко мне. — Та самая?
— Да, — тяну. — Я думала, мы идем другой дорогой.
Застыв в неясном оцепенении, мы рассматриваем надгробие. Черты лица изображены скудными штрихами, и трудно сказать, правда получилось похоже, или воображение сверяется с памятью и дорисовывает силуэты до идеала.
— Ты училась с ними в одном классе? — спрашивает Лиза.
— Нет, они из параллельного. Но город маленький, сама понимаешь — все друг друга знают, так что… — задумываюсь, вспоминая. — Они встречались где-то с седьмого, все думали, что поженятся сразу после школы. А в десятом вот это и случилось, тебе тогда всего два годика было.
Захваченная любопытством, Лизка выговаривает почти с восторгом:
— Казачихин правда зарубил ее топором?
Хмурюсь. Раньше она расспрашивала не один раз, но я всегда избегала подробностей, чтобы не засорять ребенку голову мраком — лучше уж слухи и догадки, чем суровая реальность. Но теперь, в темноте посреди кладбища, как будто наступил самый подходящий момент, чтобы посвятить в давнюю легенду.
— Никаким не топором, — говорю. — Обычным ножиком, кухонным. Говорят, Лена Артема разлюбила, предложила расстаться, вот его и переклинило. Ей нож в грудь, а сам повесился в сарае. Все долго офигевали, конечно. У нее родители из дома после похорон несколько месяцев не выходили, не хотели никого видеть. А у него мать вообще с ума сошла вроде как.
— Говорят, сама виновата, — кивает Лиза.
— В смысле?
— Ну, Шепелявый рассказал, она Артема из детдома взяла. А от этих детдомовских никогда не знаешь, чего ожидать. Многие психические эти штуки по наследству же передаются, а здесь неизвестно, что там за родители.
Морщусь:
— Звучит как-то грубо.
— Всего лишь научные факты, — задирает подбородок.
— Говорю же, такая смышленая, — показываю рукой вокруг, — а страдаешь такой фигней.
***.
Утром я сажусь в постели резко, с судорожным вздохом, и долго не двигаюсь, разглядывая, как рассветные сумерки затапливают спальню. В голове холодный вязкий кисель, мысли вяло ворочаются в нем, как головастики в грязи. Что-то разбудило, но что — непонятно. Наверное, сон, мгновенно растворившийся при пробуждении. Ни кусочка не осталось, чтобы вспомнить, о чем он был, ни единой зацепочки.
Закрываю лицо ладонями. Вчерашние похождения среди могил сейчас кажутся совсем уж бредовыми — надо же было до такого докатиться. Не зря на меня соседи косятся, какая еще мать додумается гулять с ребенком по кладбищу.
А впрочем, фиг с ними. Главное, что самой Лизке нормально.
Поднимаю голову. Солнечный свет успел налиться силой и заполнил коридор. В приоткрытую дверь видно две тонкие длинные тени на линолеуме перед ванной — чьи-то ноги.
— Лиз, ты чего так рано? — спрашиваю почему-то вполголоса.
Тень сбегает из обзора под шлепанье босых ног. Откинув одеяло, я сползаю с кровати и двигаюсь к двери.
— Лиз? — повторяю совсем шепотом.
Выветрившийся из головы сон отдается внутри зловонным дуновением, как если бы мимо проехал мусоровоз. Поправив на плече ночнушку, я осторожно выглядываю в коридор.
Дверь в Лизкину комнату плотно закрыта. Странно, что я не услышала скрипа.
— Лунатишь ты, что ли? — бормочу под нос, двигаясь по коридору так, будто в любой момент пол может провалиться.
Дверь в комнату отворяется под привычный скулеж несмазанных петель. Внутри полумрак — шторы плотно задернуты, только в маленькую щель проникает утренний луч. Лиза посапывает в кровати и явно не выглядит как человек, только что бегавший по коридору.
Медленно ступаю вперед. Ноздрей касается зыбкий шлейф незнакомого парфюма: что-то цветочно-сладкое, с кислой цитрусовой ноткой. Наверное, Лизка опять одолжила у одноклассницы новый трендовый аромат.
— Спишь? — шепчу, прекрасно уже понимая, что не дождусь ответа.
Замерев над кроватью, я рассматриваю в полутьме растрепанные волосы, подрагивающие ресницы на опущенных веках, закатавшиеся рукава ночнушки, приоткрытые губы с поблескивающей в уголках вязкой слюной. Оборачиваюсь на выход: квартира безмолвна, если не считать шум воды в трубах ванной и привычный гундеж холодильника из кухни.
Это было слишком реалистично, чтобы решить, что показалось.
— Спроси у нее, — неожиданно внятно раздается совсем рядом.
Подпрыгиваю, с испугом глядя на Лизку — та по-прежнему лежит в кровати, только теперь глаза широко распахнуты и пустой незрячий взгляд упирается в потолок.
— Спроси у нее, — повторяет также четко, почти по слогам.
— Что спросить? — выговариваю сипло, как будто потеряла голос. — У кого?
Лизкин взгляд возвращает осмысленность, и она садится в кровати, рассматривая меня с удивлением.
— Ты что? — спрашивает. — Суббота же!
Все еще погруженная в недоумение, я тупо соглашаюсь:
— Суббота.
— Ну! Зачем будить?
Трет глаза кулаками, зевая до хруста в скулах. Ощущаю, как в коленях тает лед, и опускаюсь на стул, боясь отвести от Лизы взгляд. Происходящее похоже на булыжник, ударивший по неподвижной озерной глади — громкий всплеск и снова тишина.
— Ты во сне разговаривала, — говорю.
Косится с недоверием:
— И что говорила?
— “Спроси у нее”.
— У кого?
Прикусываю губу. Давным-давно отец рассказывал, что в детстве у меня случались приступы лунатизма, а мама тогда добавила, что и сама страдала подобным. Наследственность — это приятно только в том случае, если речь идет о дорогом имуществе.
— Что снилось-то? — спрашиваю, устало ссутулившись. — Показал тебе твой Казачихин, как умрешь?
Лизка молчит пару минут, растерянно уставившись в стену и вспоминая, а потом делится:
— Снилось, будто Простокваша вернулась с пенсии и стала директрисой, заставила всех ходить в форме этой дурацкой, а потом вообще выяснилось, что она на самом деле прилетела с другой планеты, чтобы мучить детей.
Невольно усмехаюсь:
— Это многое бы объяснило.
***.
Когда я мажу творожным сыром бутерброды на завтрак, а Лиза разливает по чашкам чай, в дверь звонят. Подскочив, мы глядим друг на друга и одновременно спрашиваем:
— Ждешь кого-то?
Звонок нетерпеливо повторяется. Вручив Лизке нож и недомазанный кусок хлеба, я двигаюсь в прихожую. В глазок видно бабу Тоню в замызганном халате — под тусклым светом подъездной лампочки соседка кажется совсем уж сморщенной и сухонькой.
— Как же ты заколебала, — бурчу под нос, открывая.
— Добегались вы по кладбищу, — тут же выдает она вместо приветствия.
Глупо моргаю:
— В смысле?
— Вот! — кивает под ноги.
Там, прямо у порога, валяется ошметок черной траурной ленты с тисненым золотистым обрывком “любим, ”. Долго рассматриваю его с совершенно пустой головой, пока баба Тоня не вырывает меня из прострации:
— Пошла мусор выносить, ничего не было, а возвращаюсь — лежит. Плохой знак. Ой, плохой.
Пока расставляю про себя, что лента могла прицепиться к обуви или одежде во время кладбищенских прогулок, а соседская бабка просто не сразу заметила, она продолжает:
— Нельзя по кладбищу просто так, без повода. Вот к вам кто-то и прицепился.
— Кто прицепился? — спрашиваю, совершенно не желая услышать ответ.
— Гость, кто! Видишь, пожаловал к порогу, — кивает на ленту. — С той стороны гости такие, знаешь, что не отцепятся.
Совладав наконец с накатившей растерянностью, я выпрямляюсь и выдавливаю улыбку:
— Ну вас, баб Тонь. Ужастики какие-то выдумываете, не бывает так. Хорошего дня.
И, не дожидаясь возражений, аккуратно прикрываю дверь. С той стороны слышно ворчание и шарканье тапочек по бетонному полу. Убедившись, что соседка свалила и не планирует настаивать на продолжении кладбищенских разговоров, я возвращаюсь в кухню.
Лиза сутулится за столом, держа перед глазами испачканный сыром нож так, чтобы видеть в потертой стали свое мутное отражение.
— Я ж говорила: не надо, чтобы баб Тоня знала, — цокаю. — Ну, про кладбище. Она теперь придумывает какие-то бредни.
Лиза молчит, не двигаясь. Поза напряженная и какая-то болезненная, точно поясницу свело судорогой. Пальцы сжимают пластиковую ручку до побелевших костяшек, дыхание частое и неровное.
Хмурюсь:
— Ты что?
Она отвечает с запинкой, будто с трудом вынимая слова из горла:
— Там не я.
Помедлив, наклоняюсь, чтобы тоже заглянуть в нож. Отражение расплывчатое, нечеткое, лишенное деталей. Получается различить только наши побледневшие лбы и темные окружности глаз.
— Если не ты, то кто?
Молчит. Выждав долгую минуту, я аккуратно беру ее за пальцы и отнимаю нож. Желудок сковывает хрустким инеем плохих предчувствий, перед взглядом проносится обрывок черной ленты, в ушах отдается эхом голос соседки-кликуши.
Лиза неожиданно встряхивает головой, как если бы пыталась отогнать осу, и смотрит на меня:
— А какие бредни придумывает?
Облегчение заполняет нутро, но тут же смывается раскаленным раздражением. Бросив нож на стол, я цежу сквозь зубы:
— Что у тебя вообще за идеи такие дурацкие вечно? То на полу спать решишь, то веганство какое-то, то на кладбище! Хватит с меня, поняла? — распаляюсь еще больше, заметив, что Лиза едва сдерживает улыбку, потому что поняла, что сейчас я произнесу свою любимую фразу: — С этого дня мы будем нормальными!
***.
Суббота возвращается в свою субботнюю колею — Лизка убегает к подружке, а я выполняю мимолетную уборку и с чувством выполненного долга вытягиваю ноги на диване. Телевизор транслирует сериалы, выдыхающееся лето плещет сквозь тюль полуденной синевой. Силясь расслабиться и сосредоточиться на экране, я раз за разом повожу плечами, будто спину лизнул холодный ветерок. Странное ощущение непоправимости выбивает из равновесия — почти как в детстве, когда натворил делов и знаешь, что наказания не избежать.
Нахмурившись, жму кнопку на пульте, чтобы выключить звук, и прислушиваюсь к себе. Источник тревог нащупывается быстро и безошибочно: конечно, это все дурацкая прогулка по кладбищу — вроде и понятно, что ничего серьезного, но осадок горчит. Словно и правда подцепилось там что-то такое, от чего не отмыться. Не надо было, нормальные люди так не делают. Пора уже браться за Лизкино воспитание всерьез, а то дальше это вообще неизвестно куда приведет.
Точно услышав мои мысли, телефон на подлокотнике оживает и тренькает, высвечивая ее имя. Новое сообщение: “Спроси у нее”. И тут же, не давая опомниться: “Если спросить, она расскажет”. Долго пялюсь в дисплей, прикидывая, перезвонить сейчас или подождать, когда вернется домой. Это похоже одновременно на какую-то чертовщину и на дурацкий розыгрыш. И уж лучше пусть будет второе.
Лиза является к семи вечера, как и обещала, и я молча тычу ей в лицо телефоном с открытыми сообщениями, вопросительно подняв бровь.
— Я не писала, — хлопает ресницами.
— А кто писал? — спрашиваю.
— Не знаю, я телефон вообще из кармана не вытаскивала, только в кино один раз, чтобы звук отключить, — Лизка недолго молчит, а потом тянет упавшим голосом: — Танька сказала, я сегодня странная, а я ничего такого не заметила….
Не удерживаюсь:
— Еще страннее, чем обычно, что ли?
Весь вечер таскаюсь за Лизой хвостом, высматривая что-нибудь необычное. Мозг неторопливо пережевывает ее же вчерашние слова про наследственность психических заболеваний. Если подумать, с моей стороны психов точно не было, а вот Лизкин отец под большим вопросом — я виделась с ним всего однажды, во времена буйной школьной молодости, на какой-то совершенно чудовищной пьянке. Говорят, он приехал из другого города и больше у нас не бывал. Собственно, после того случая Лиза и появилась на свет, а мне пришлось придумывать отчество — имя у заезжего гостя я если и спрашивала, то напрочь забыла.
И тут уже, на самом деле, трудно понять, какой исход окажется менее предпочтительным: призраки с кладбища или шизофрения.
— Если думаешь, что делаешь это незаметно, то ошибаешься, — бурчит она, когда третий раз захожу в комнату, чтобы якобы проверить пыль на полках.
— Я стараюсь быть хорошей матерью, — огрызаюсь. — С тобой что-то не то, и надо понять, что именно.
— Ты и без этого хорошая мать. И станешь вообще отличной, если дашь мне уже нормально отдохнуть.
— Мне вот что-то никакого нормального отдыха никто не дал, весь день как на иголках, — говорю, двигаясь на выход. — Так что имею право и тебе нервы попортить. Нормальный аргумент, да?
Не дождавшись ответной колкости, я останавливаюсь в дверном проеме и оборачиваюсь. Лизка сидит в постели с телефоном в руках, глядя куда-то сквозь меня, и глаза у нее, обычно карие, теперь совершенно неиллюзорно голубые. Выражение лица бесстрастное, плечи обмякли, губы чуть заметно шевелятся.
Сердце надувается как шар и лопается, забрызгивая все нутро грязной ледяной жижей. Бросаюсь к кровати — не представляя при этом, что хочу сделать, — но тут Лиза вздрагивает и отшатывается. Веки опускаются и поднимаются, в одну секунду возвращая радужке привычный цвет.
— Ты что? — вскрикивает, глядя удивленно. — Что бросаешься-то?
Отступаю, тяжело дыша. В горле разросся ком, по вискам стучат крохотные молотки. Осознание, похожее на пыльный мешок, накрывает с головой быстро и неумолимо.
Все-таки не шизофрения.
***.
Баба Тоня открывает после первого же звонка, как будто все свободное время только и делает, что караулит под дверью в ожидании гостей. Лицо удивленно вытягивается:
— Чего случилось?
Раньше мне не приходилось подниматься к ней, поэтому трудно сдержать любопытство: за спиной соседки видно прихожую с древними обоями в ромбик, под ногами резиновый коврик и две пары тапочек. Пахнет выпечкой и бальзамом “звездочка”. Сама баба Тоня, одетая в замызганный халат, старается занять старым тщедушным телом весь дверной проем и держится за ручку так, словно вот-вот захлопнет перед моим носом. Помнит, видимо, как я отбрила ее с утра.
Улыбаюсь самой слащавой улыбкой, на которую только способна:
— Да ничего не случилось, баб Тонь, просто вот поговорить хочу.
Дальше мы долгую минуту стоим в молчании: я — ожидая приглашения войти, она — ожидая, видимо, когда начну это свое “поговорить”.
— Вы меня утром заинтересовали прям, — вздыхаю, сообразив наконец, что придется расспрашивать на лестничной клетке.
— Чем?
— Ну суевериями этими кладбищенскими. Так необычно, если подумать — правда же?
Не сообразив до конца, пришла я все-таки грызться или общаться по-хорошему, баба Тоня на всякий случай идет в наступление:
— А нефиг по кладбищу шататься без дела!
— Так мы с делом шатались. Лизка там щенка своего похоронила, знаете, лет шесть назад — малая совсем была, не знала еще, что животных нельзя вместе с людьми, а у меня не спросила. Вот и ходит теперь навестить время от времени, что уж тут поделать.
Моя тщательно сложенная легенда мгновенно разбивается о самое закономерное замечание:
— Что-то не припомню, чтобы у вас щенки когда-то были.
Да, уж от бабы Тони подобное точно бы не скрылось. Снова вздыхаю. Дальше приходится импровизировать:
— Так он недолго был совсем. Лизка подобрала больного в каких-то кустах, он помаялся пару дней, да и сдох.
Баба Тоня глядит задумчиво — ищет другие несостыковки.
— В общем, не суть, — тороплюсь. — Я вот что спросить-то хотела: вы сказали, мол, гость к нам прицепился, а что это за гость такой?
— Откуда ж мне знать? Я вообще не в курсе, где вы там шарились и чем занимались.
— А чем надо заниматься на кладбище, чтобы гость прицепился?
Подозрительно нахмурившись, она отступает на шаг, чтобы прикрыть дверь и оставить только щель, как будто испугалась, что чем-нибудь заражу.
— Спроси лучше, чем там не надо заниматься! — шипит в эту щель. — Сама как малая, честное слово! Брать ничего не надо, на могилы наступать не надо, фотографии с памятников снимать не надо! Поняла? Звать мертвых по имени не надо, свое имя на памятнике писать не надо, а еще….
Перебиваю с упавшим сердцем:
— И что будет, если позвать мертвого по имени?
— Явится он, что еще-то? А если явился, значит, хочет чего-то, и вот пока не дашь это — не отцепится!
— А как узнать, что хочет?
— У него и спроси! Обратись по имени, как и позвала — все скажет!
Бросив на прощание ядовитый взгляд, она шумно захлопывает дверь, и я остаюсь в растерянном одиночестве.
***.
Лиза выслушивает молча, с каждой секундой бледнея все больше. Я расхаживаю по кухне взад-вперед, а она горбится за столом над чашкой с остывшим чаем. По ту сторону окна сгущается звездная безоблачная ночь, и фонари заливают ровным холодным светом тротуары.
— Что может понадобиться от меня Артему Казачихину такого, из-за чего он не может отцепиться? — спрашивает Лизка негромко.
— Вряд ли ему нужно чего-то именно от тебя. Просто ты первая, кто додумался звать его на могиле, вот и пользуется тем, что есть.
— Все равно не понимаю. Он умер кучу лет назад, что ему сейчас может понадобиться от живых?
— Мне вообще не верится, что мы это обсуждаем всерьез! — бубню, нервно грызя ноготь. — Сколько ты всякой ерунды выкидывала, но такое! Это уже за рамками моего понимания.
Отодвинув чашку, Лиза складывает руки на столе и медленно, тщательно расставляя слова по порядку, говорит:
— Может, мы вообще зря психуем. Из-за чего столько волнения, если подумать? Я лунатила с утра, потом случайно отправила тебе сообщения, потом тебе показалось, что у меня глаза другого цвета стали. Как-то маловато для того, чтобы поверить в призраков, по-моему.
— Мне точно не показалось, — возражаю, но без особой уверенности.
Усталость стискивает в тяжелых объятиях, и сил на борьбу все меньше. Я готова принять любые Лизкины доводы, если это позволит хоть немного передохнуть.
— И нам все равно не за что зацепиться, — продолжает она. — У кого нам спрашивать, и что спрашивать? Надо подумать, с кем он общался, может, друзья какие-то школьные, родственники там. Да и они спустя столько лет вряд ли помогут, это во-первых. Во-вторых — не можем же мы у кого-то адекватного спросить, что может понадобиться малолетнему маньяку через столько лет после его смерти?
— Баб Тоня сказала, надо у него самого спросить, — вспоминаю. — Типа, опять обратиться по имени, тогда он скажет.
Недолго рассматриваем друг друга в полной тишине, а потом добавляю:
— Но мне что-то не хочется.
Лиза кивает и открывает рот, чтобы ответить, но тут чашка соскакивает с края стола и разлетается вдребезги на линолеуме. Холодный чай растекается по полу, чаинки кружатся в лужице дохлыми рыбешками. Пока прикидываю, как чашка могла свалиться без чьего-либо воздействия, Лизка поднимает на меня голубоглазый взгляд.
— Мне, блин, точно не кажется, — шепчу.
Свет мигает и гаснет, оставляя только блеклое свечение фонарей снаружи. Я различаю, как Лиза встает из-за стола и движется в мою сторону. Хрустят под ступнями осколки, хлюпает чай — или уже кровь. Отступив, я упираюсь поясницей в подоконник, заторможенно прикидывая, как отбиваться от собственной дочери, чтобы не причинить вред. Сердце сжалось в тугой комок, суставы обездвижило беспомощной слабостью.
Шаг, шаг, еще шаг. Лиза замирает напротив, можно различить ментоловый запах шампуня, блеск в неподвижных глазах, размеренное глубокое дыхание. Прикладывая все усилия, чтобы не зажмуриться от страха, я с трудом выговариваю:
— Артем К-казачихин. Артем Казачихин, что тебе нужно?
Свет снова вспыхивает, и я часто моргаю, хлопая ртом. Ошарашенная Лизка разглядывает кровавые следы на полу среди осколков, руки трясутся, грудь ходит ходуном. Вся кухня кажется чужой, разгромленной, неподлежащей ремонту — хочется сбежать поскорее прочь, спрятаться от внезапно нахлынувшего ощущения неуюта.
Вцепившись в подоконник, чтобы не рухнуть, я говорю то ли Лизке, то ли себе самой:
— С утра пойдем к его матери. Я больше не знаю никаких друзей и родственников.
***.
Мать Артема Казачихина живет в частном секторе на отшибе. Пока я трясусь в автобусе, память подкидывает давнее воспоминание, как ругалась Простокваша, когда ей поручили съездить к нему домой по какому-то вопросу. По какому именно — тут память уже ничего не подкидывает, но было это задолго до драмы с убийством. То ли заболел он, то ли натворил чего — в общем, пустяк, и Простокваша изводилась, что приходится без весомого повода переться в глухомань. “Две пересадки на автобусе, две! — шипела по телефону, не стараясь даже скрываться от учеников. — А такси мне, знаешь, школа не выделила! ”.
Тогда мы только ржали, но теперь, рассматривая проносящиеся за окнами почерневшие деревянные домики и чахлые огороды, я вполне разделяю ее негодование, хоть с тех пор запустили новый автобусный маршрут, и пересаживаться стало не нужно.
Телефон тренькает, высвечивая “я норм” от Лизки. Она осталась дома, потому что я велела лечить порезанные ступни — раны оказались несерьезными, но лишние риски все равно ни к чему. Лизе было приказано никуда не выходить и каждые двадцать минут писать, что с ней все в порядке. О том, что делать, если вдруг станет не в порядке, пока я на другом конце города, думать как-то не хочется.
Выбравшись на остановке и преодолев пару улочек по пыльному бездорожью, я наконец замираю перед домом матери Артема Казачихина. Медленно осматриваюсь, попутно пытаясь вспомнить, как ее зовут. Дом выглядит почти нежилым: одичавший палисадник, облупившиеся ставни, заросший мхом шифер на крыше. Деревянный забор прогнил и покосился, рядом с крыльцом собачья конура, забитая какими-то опилками. Августовское солнце заливает все жарким светом, будто надеясь придать хоть каплю жизнерадостности. Перевожу взгляд дальше: за огородом угадывается ветхий сарайчик — тот самый, где когда-то болтался в петле Артем.
Из размышлений меня выдергивает оклик:
— Вы ко мне?
Вздрагиваю. В приоткрытую дверь видно тощую старуху в платье с маками. На плечи накинута шаль, седые лохмы кое-как собраны в пучок на затылке, бледное морщинистое лицо излучает неожиданную доброжелательность. Раньше я видела маму Артема всего пару раз, когда она приходила в школу, вид у нее тогда был более цветущий. Логично, что уж тут.
— Да, — говорю. — К вам.
С третьей попытки справившись со скрипучей калиткой, осторожно приближаюсь к крыльцу. Имя до сих пор не вспомнилось — наверное, я никогда его и не знала. Как бы то ни было, это отходит на второй план перед неловким осознанием, что я не представляю, с чего начать разговор.
— А я никого не жду, — не теряя доброжелательности, докладывает мама Артема. — Только Валю, соцработницу. Но ты не она.
Все, что я могу сейчас сказать, в любом случае прозвучит максимально глупо. Да и сама ситуация не лучше — ехала через весь город к сумасшедшей матери малолетнего убийцы, чтобы… Чтобы что? Спросить, чего ради ему на том свете не сидится?
Недолго попереминавшись с ноги на ногу, я решаю покончить со всем одним махом и убраться как можно скорее.
— Извините, не помню, как вас зовут, но….
— Дарья Петровна я.
И правда, никогда не знала.
— Точно, Дарья Петровна, как я могла забыть? Так вот, Дарья Петровна, я… Я по поводу Артема Казачихина, вашего сына.
Смеется:
— Как будто я не знаю, кто такой Артем. “Вашего сына”! Ха! Могла и не уточнять.
Смех на удивление не издевательский, скорее простодушный — так смеется взрослый, когда ребенок вытворяет милую глупость. Чувствуя себя все бестолковее, я продолжаю мямлить:
— Так вот, я… Знаете, это все долгая история, но я… Просто хотела спросить вот что… Если бы… Если бы Артем вернулся с того света из-за какого-нибудь незавершенного дела, то… Что бы это могло быть за дело?
Произнесенные вслух, эти слова кажутся совсем уж идиотскими. Чудится, вот-вот раздастся закадровый смех из старых ситкомов, и все окончательно превратится в цирк.
Дарья Петровна удивляется:
— С какого-какого света? Ты что, доча! Мой Темушка живой!
Застываю неуклюжим манекеном, совершенно не представляя, как реагировать.
— Дома он, обедать мы собираемся, — продолжает. — Хочешь с нами? Темушка любит гостей.
И, не дожидаясь ответа, она скрывается в доме. Оставшаяся приоткрытой дверь гостеприимно зазывает принять приглашение. С трудом поборов оцепенение, я поднимаюсь на крыльцо.
В доме на самом деле уютно пахнет едой — жареное мясо, специи, свежий хлеб, травяной чай. Осторожно ступаю из прихожей в гостиную, вертя головой как любопытная школьница. Побеленные стены украшены иконами, пейзажами в массивных безвкусных рамах и откидными календарями давно минувших лет. С потолка свисает пыльная люстра из пластиковых висюлек под хрусталь, на окнах занавески в цветочек. Пол укрыт пестрыми лоскутными половиками, в углу тумбочка с древним пузатым телевизором, напротив — укрытое пледом кресло-качалка.
— Тут мы, иди к нам! — слышится из кухни, и я двигаюсь на голос как загипнотизированная.
Здесь плещет вода в раковине и задыхаются на подоконнике вялые фиалки. Исходящая паром сковорода аппетитно шкварчит на газовой плите, пожелтевший от времени холодильник сплошь в магнитиках — я успеваю различить достопримечательности южных городов, а дальше внимание переключается на другое.
За столом у дальней стены усажено странное чучело — набитые тряпками спортивные штаны, пришитая к ним кофта, тоже начиненная ветошью. Рукава сложены на столешнице в таком положении, будто чучело терпеливо ожидает, когда подадут обед. Голова — закрепленный на воротнике шар из газетного папье-маше с нарисованным угольным лицом: две точки глаз и широкая скобка рта.
— Вот он, Темушка, видишь? — спрашивает Дарья Петровна, заметив, как я пялюсь на чучело. — Ни на каком не на том свете.
Сама как ни в чем не бывало суетится у плиты, подсыпая в еду чего-то из деревянной баночки, зачем привычным движением ставит ее на полку и ловко закрывает кран. Плеск воды стихает, остается только шипение сковороды.
Глядит на меня вопросительно:
— Чай? Я заварила ромашковый, но есть и обычный черный в пакетиках, если хочешь.
Медленно разеваю рот, не до конца понимая для чего — то ли отказаться от чая, то ли заорать. Чудится, будто вокруг выросли декорации самой идиотской театральной постановки, что только можно придумать. То, что мать Артема Казачихина поехала крышей, все обсуждали активно и с упоением, но в чем именно проявляется сумасшествие, никто не знал. Я даже подозревала, будто и нет ничего такого, просто людям хочется как-то сгустить краски, добавить трагизма к истории.
Пока силюсь стряхнуть смятение, Дарья Петровна ставит перед чучелом кружку и ласково поглаживает тряпичное плечо.
— Почти готово, мой хороший, — говорит ласково. — Дождемся еще Валюшку, и сядем обедать все вместе.
Скрипит входная дверь, и она вскидывает голову:
— Легка на помине!
Прошмыгивает мимо меня в прихожую, оттуда доносятся приглушенные голоса. Так и застыв столбом, я не свожу глаз с чучела. В кармане пикает телефон с очередным “я норм”, и воображение тут же разрисовывает в голове картину, как с Лизкой происходит нечто непоправимое, и вот уже я набиваю тряпьем ее одежду, делая вид, что все в порядке.
Чучело за столом поворачивает бумажную голову, черные точки-глаза упираются пустым взглядом в мое лицо.
Сердце прыгает из груди в горло, перекрывая дыхание. Мигом вырвавшись из ступора, я разворачиваюсь и выскакиваю прочь, чтобы тут же налететь на крупную тетку в очках.
— Вы кто? — спрашивает удивленно.
Дарья Петровна выплывает из-за ее спины и с готовностью докладывает:
— Гостья наша. Знаешь, что сказала? Что Артемка мой на том свете, ну какая же чушь! Вот я и пригласила зайти, пусть сама посмотрит!
Она скрывается в кухне, а тетка-соцработница глядит на меня со смесью вины и осуждения.
— Не знаю, для чего вам это надо, — говорит, — но вы не приходите сюда больше, ладно?
Часто киваю, в панике двигаясь на выход. Кажется, будто стены охватило пламя, и времени на эвакуацию совсем нет.
***.
Сообщения от Лизы прекращаются, когда до дома остается минут сорок автобусного пути. Отправив несколько вопросительных знаков и не получив ответ, я набираю ее номер, но в трубке только долгие гудки. В салоне мгновенно делается душнее, сгущается муторный бензиновый запах. Дома, светофоры и улицы за окнами плывут издевательски медленно, старуха на соседнем сидении причмокивает особенно раздражающе.
Набираю снова, но результат тот же. Чудится, будто сердце гниет изнутри, как забытое в холодильнике яблоко. С каждой минутой я все больше утопаю в гудроновом болоте непонимания. Если поначалу все можно было списать на “показалось”, то сейчас необъяснимое стало слишком явным, и нет ни одной идеи, как к нему подступиться. Меня будто посадили в центр пустой комнаты, и стены сжимаются, грозя раздавить, а бежать совершенно некуда.
От остановки до дома я добираюсь бегом, взмокшая, растрепанная, и баб Тоня на скамейке провожает усталым взглядом, скептически приподняв бровь.
Лиза лежит на полу в гостиной, раскинув руки в стороны, голубые глаза изучают потолок. Я опускаюсь рядом на колени, панически выискивая взглядом раны, синяки, переломы, повреждения, и боюсь пошевелиться, будто так можно сделать хуже.
Лизка совершенно невредима, если не считать пластырей на ступнях. С облегчением выдохнув, я касаюсь ее щеки и тут же отдергиваю.
— У тебя жар, — говорю на удивление будничным тоном, словно диагностирую простуду.
В ответ она открывает рот, и там только бездонная чернота, веющая могильным холодом. Распахиваю глаза, вцепившись ногтями в Лизкину футболку. По гостиной проносится холодный порыв ветра, колышутся шторы, валятся с полок книжки и сувениры. Нос улавливает запахи хвои и ладана, в спальне раздается мягкий топот ног по ковру. Кручу головой, готовая вот-вот окончательно удариться в панику.
— Прекрати! — кричу. — Прекрати!
Лиза резко садится и переводит на меня пустые стеклянные глаза. Лицо белее мела, на виске пульсирует жилка. Рот разевается шире — кажется, вот-вот втянет меня в черное ничто.
— Я не уйду, — раздается оттуда глухо, как со дна колодца, хотя губы остаются неподвижными. — Я не уйду, пока она не расскажет.
— Что расскажет? — всхлипываю беспомощно. — Какая она?
По телевизору пробегает трещина, пол сотрясается мелкой дрожью. Из других комнат доносятся приглушенные голоса: горестные, шепчущие, заунывные. Получается разобрать “жить бы еще да жить”, “как такое могло вообще случиться”, “земля пухом”. Плач, старческое бормотание, звон посуды. Как будто вокруг развернулись невидимые похороны, а я лежу в гробу, способная только слышать.
— Артем Казачихин! — выкрикиваю беспомощно. — Артем Казачихин! Ну скажи, что тебе надо?
Все утихает в одну секунду: успокаивается ветер, развеиваются посторонние звуки и голоса. Радужка Лизкиных глаз темнеет, возвращая карий цвет, пересохший язык облизывает потрескавшиеся губы. Она часто моргает, осматриваясь.
— Что опять случилось? — спрашивает хрипло. — Землетрясение было, что ли?
Прижимаю ее к себе, давая волю слезам. Надо что-то предпринимать, хоть что-нибудь. Сделать все возможное, лишь бы это прекратилось.
(Окончание в комментариях)