Это случилось буквально вчера. Я сидел за столом и внимательно наблюдал за энергоструктурой пространства в Цитадели, отслеживая тонкие потоки силы и их взаимодействие. Как ни с того ни с сего поступил чёткий сигнал из цитадели Амаймона — властный и не терпящий возражений. В нём содержался приказ: я должен был сменить цепь с сигиллом Владыки, украшенную камнями, на обычную — из родированного серебра.
Но рядом со мной в тот момент лежала только стальная цепь — грубая, лишённая изящества, — и кожаный шнурок. На этом шнурке когда‑то висела тройка мечей с чёткой надписью: «Правосудие». Этот артефакт мне прислали несколько месяцев назад как знак Страшного суда — видимо, в одном эзотерическом магазине перепутали изображения в классике Таро. А может, сделали подобное намеренно, не задумываясь о последствиях или вкладывая какой‑то скрытый смысл.
Я на мгновение задумался и решил, что пока нет цепи из серебра, вполне сойдёт кожаный шнурок — он мягче, гибче и, на мой взгляд, гармоничнее сочетается с энергетикой самого сигилла. Я надел его на шнурок и продолжил свои наблюдения.
Такое решение самому Владыке откровенно не понравилось. Он сразу отреагировал — голос его прозвучал в сознании резко и властно:
— Асмодей, ты почему меня не слышишь? Я сказал: повесь цепь с сигиллом себе на шею в знак преданности. И не на шнурке, а на цепи. Понял меня?
Я молча продолжил делать то, что изначально задумал, не торопясь подчиняться. Затем, сохраняя внешнее спокойствие, ответил:
— Я жду цепь из серебра, а не эту бутафорию. Что вы хотите?
Амаймон мгновенно отреагировал — в его голосе зазвучали стальные нотки:
— Ты смеешь со мной спорить и оспаривать моё решение?
Я выдержал паузу, посмотрел в сторону окна, где мерцали отблески энергетических потоков, и твёрдо ответил:
— Да, смею. Потому что на шнурке будет смотреться красивее.
Владыка на мгновение замолчал, словно взвешивая мои слова, а затем произнёс с холодной усмешкой:
— Очисть его. И тогда делай что хочешь.
Я без лишних слов зажёг благовония, провёл ритуал очищения — дым поднялся тонкими спиралями, окутывая сигилл мягким сиянием. После завершения обряда я надел сигилл на шнурок. Больше никаких сигналов не поступало — казалось, конфликт исчерпан.
Уже вечером, когда сумерки начали окутывать Цитадель, в мой кабинет внезапно врывается эмиссар из пределов Амаймона. Он хватает меня за мантию с такой силой, что ткань трещит, и тянет к выходу. Я пошёл за ним — сопротивляться не имело смысла. Эмиссар прижал меня к стене, встав надо мной, как орёл над добычей, и произнёс жёстким тоном, от которого по спине пробежал холодок:
— Вам приказано пройти в тронный зал. У владыки есть серьёзный разговор.
Я пошёл вместе с ним — иначе нельзя. Он схватил меня за руку и повёл по коридорам, как провинившегося ребёнка. Я не сопротивлялся — понимал, что сейчас любое проявление непокорности только усугубит ситуацию. Через мгновение я оказался в тронном зале. Эмиссар исчез так внезапно, словно его и не было — растворился в воздухе, оставив лишь лёгкое мерцание ауры. Амаймон восседал на своём троне в белоснежных одеждах, которые казались ослепительно яркими в полумраке зала. Его взгляд был холодным и пронзительным.
— Ты снова не послушался меня, Асмодей… — произнёс он медленно, растягивая слова. — Отныне мой тебе наказ: надень сигилл на цепь и себе на шею — на голое тело. Носи его до тех пор, пока я тебе не разрешу его снять.
В этот миг на моих руках появились оковы подчинения — холодные, тяжёлые, они сомкнулись вокруг запястий с тихим лязгом. Амаймон взял меня за цепь и повёл в свои покои по длинным тёмным коридорам замка. Тени скользили по стенам, словно живые существа, а эхо наших шагов отдавалось в ушах глухим стуком. Приведя в спальню, он наказал мне сидеть возле двери и охранять его покой и сон. Но перед входом стража грубо сняла с меня мантию легионера — символ моего статуса — и забрала именную печать, лишая последних атрибутов власти. Амаймон подвёл меня к себе, взял в руки кинжал с тёмным лезвием и одним резким движением снял с моей головы волосяной покров — в знак собственной власти и моего унижения. Затем он усадил меня на пороге спальни и лёг на кровать, уснув до рассвета. Я остался сидеть и ждать, как верный пёс своего хозяина, глядя в окно. За стеклом мерцали звёзды, но их свет не приносил утешения. Время тянулось бесконечно, а холод камня под ногами проникал в тело.
На рассвете сигилл начал жечь кожу — так, словно к ней приложили раскалённый металл. Я стиснул зубы и терпел. Небольшое раздражение меня не пугало, хотя и создавало ощутимый дискомфорт. Внутри я чувствовал, как энергия сигилла пульсирует, пытаясь проникнуть глубже.
Когда Владыка проснулся, он вызвал к себе другого эмиссара — того, что стоял на восточных вратах. Тот взял меня за цепь с грубой силой и потащил в комнату для прислуги, где бросил мне странную одежду — грубую, неудобную, но хоть что‑то в отличие от нагого тела. Эмиссар произнёс, глядя на меня с презрение
— Пошли. Тебе ещё жернов крутить.
Я насторожился, но последовал за ним. Он привёл меня на площадь, где под звук хлыста заставил вращать огромное колесо. Каждый оборот давался с трудом, а удары хлыста периодически задевали тело, разрывая одежду и оставляя следы на коже. Через миг пытка прекратилась — раны зажили быстро, словно по волшебству. Защита от сигилла работала на пределе, сдерживая боль и восстанавливая плоть. Это радовало, но жар в теле не прекращался — он пульсировал в такт ударам сердца.
Эмиссар снова схватил меня за цепь и потащил обратно в замок к Амаймону. Я предстал перед ним голодный, изнемождённый, фактически падающий от усталости, в рваной одежде рабов его.
Через миг он приказал мне раздеться обратно. В замке было на редкость холодно — холод этот был не просто физическим, он исходил от ярости Владыки, пронизывая всё вокруг. Амаймон мечом поддел сигилл и произнёс с ледяной усмешкой:
— Не снимай его до вечера. Я хочу видеть тебя в этом блеске.
Я спокойно посмотрел на себя и увидел, как эта металлическая печать выгравировала метку Амаймона на моей груди — тонкий узор, словно выжженный огнём. Носить его до вечера было уже пыткой — жар усиливался, а кожа под меткой пульсировала. Но сдаваться я не собирался.
— Посмотрим, — прошептал я про себя, — до какой степени дойдёт его фантазия…
Меня переместили в цокольное помещение — сырое, холодное, с минимумом света. Сквозь узкие щели под потолком пробивались лишь слабые отблески, едва рассеивающие тьму. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом плесени и чего‑то древнего, забытого. Но вместо того чтобы оставить меня голодным, мне принесли гаввах мёртвых душ. Я был настолько измождён, что съел бы что угодно — даже эту странную субстанцию, отдающую пеплом и холодом. Во время трапезы произошло нечто неожиданное: тёмный неистовый дым начал проступать через мою кожу, словно высвобождаясь изнутри. Он окутал меня сплошным покровом — с ног до головы, словно саван. В этот момент через решётку на меня уставились стражи — их глаза светились холодным, немигающим светом. Я закончил трапезу и оглядел себя: тело покрылось тёмно‑серым пеплом, а поверх него легла чёрная субстанция, густая, как смола. Она прилипала к коже, но не обжигала — скорее обволакивала, словно живая.
Меня начал накрывать гнев — не обычный всплеск эмоций, а глубокая, древняя ярость, дремавшая внутри. Цепи на руках затрещали и начали осыпаться, рассыпаясь в прах, едва касаясь земли. Тело изменилось: черты лица заострились, кожа стала бледной, почти прозрачной, а глаза засветились изнутри тусклым, мерцающим светом. Я стал похож на Голлума — существо, потерявшее связь с прежней формой, но обретшее новую суть.
Я забился в угол, пытаясь укрыться от собственного отражения в блестящей поверхности стены. Но это не спасло — за мной наблюдали местные духи. Они подходили к решётке, прижимаясь к прутьям, и пытались заглянуть мне в глаза. Их тени скользили по стенам, словно живые. Один из духов, самый высокий, с лицом, скрытым под капюшоном, произнёс хриплым голосом:
— Почитай нашего господина… И он тебя спасёт.
Сигилл на моей шее внезапно погас — он словно прекратил влиять на меня, потерял свою власть. Но в тот же миг мощный поток чёрной энергии вырвался у меня из груди. Он окутал тело, начал плавно двигаться, соприкасаясь с кожей — не обжигая, а обволакивая, словно защищая.
Я понял: это не Амаймон и не чья‑то чужая воля. Это моя неистовая длань — сила, которую я скрывал долгие годы, подавлял, прятал даже от самого себя. Она начала пробуждаться, поглощать остатки прежней личности, стирать тленные следы Асмодея‑легионера, Асмодея‑слуги. Через миг я стоял на ногах — уже без цепей. В жилах текла тёмная кровь, светящаяся багрово‑чёрным светом, словно расплавленный обсидиан. Я распрямил плечи, пытаясь обуздать эту мощь, взять её под контроль. И она послушала меня — впервые за долгое время. Сила поднялась надо мной, вошла в мой разум так, что виски сжались и начали пульсировать. Я замер от непонятного спазма в голове — казалось, сама реальность дрожит, пытаясь перестроиться вокруг меня. Но затем всё резко отпустило — стоило лишь мысленно произнести слово «свобода». Энергия ушла обратно, растворилась внутри, но осталась, затаилась, готовая пробудиться вновь.
Я осознал, что это была не просто сила — древняя Тьма. Я стал ею обладать после смерти первого Советника, когда невольно поглотил часть его истины. Некоторые называют это Аэшмой — но нет. Это нечто более древнее и мощное, чем моя суть дэва. Оно старше, глубже, и корнями уходит в эпохи, забытые даже богами.
Наблюдения продолжаются. Посмотрим, что будет дальше…
