Когда мне было 10 лет, я любил острые ощущения: лазил по заброшкам, стрелял из рогатки в ворон. А что еще может делать мальчишка в середине 90-х, ведь тогда не было ни андроидов, ни айфонов, как и самого интернета в России? У меня был товарищ Котька, производное от Константин. Мы в деревне звали его по-советски Котькой. Однажды я наведался к нему домой и, типа поспорив на весёлые желания, сказал, что всю ночь проведу на кладбище и не испугаюсь. Я был бывалым мальчишкой, не «парниковым» как мой второй приятель Вован, если его можно было так назвать, вечно брюзжал: мол, «да мне мама не разрешает», «мне некогда» или «у меня много уроков». Я не любил с ним водиться и вскоре вообще перестал с ним общаться.
— Тебе только с девчонками в дочки-матери играть? — сказал я ему однажды. Всё, гудбай, Америка, с другого берега ты мне больше не друг. Я с нытиками не вожусь. Иди к мамке под одеяло, пусть сказку почитает. Хи-хи, и пошел прочь от него.
Вовка чуть не заплакал, но я, усмехнувшись, зыркнул на него и пошёл к Котьке.
Ну что, дружбан, готов? Только учти: желания будут жёсткими. Ты должен будешь взять в руки ту дохлую кошку на мусорной куче и погладить её против шерсти, а потом понюхать её. Это - второе желание. А третье - сказать соседке Бабе Вале, что она теперь мой питомец. Сможешь?
Да легко! Потому что ты не пойдёшь ночью на кладбище? Это даже не каждый взрослый сможет. Так что кошку терзать придётся тебе, брат Ванёк.
Да ты чего, мне не веришь? Ну-ну, посмотрим, я тебе не цаца, как Вовчик, всю ночь проведу на кладбище, даже вглубь могил уйду, так что кошак тебя ждёт на мусорке — давай.
Наступила ночь, я подождал, пока мама с папой уснут, тихо на цыпочках оделся и вышел за дверь.
Светила полная луна, ну хуже, чем в романе Гоголя «Вий». Я побрёл на старое кладбище, где находились могилы ещё с начала XX века. Было страшновато, но я обожал такой хоррор и вприпрыжку пошёл дальше к погосту.
Через десять минут я уже был у старого кладбища. Подойдя к одной из старых могил, я сел на скамью и стал вспоминать добрые моменты своей жизни, чтобы мне не было так жутко. Луна была полной и яркой. Тут я услышал громкое "Краааа". Я чуть от страха не закричал на весь погост благим матом, но это была всего лишь огромная черная ворона, сидевшая прямо напротив, возле моей лавки. Сердце билось, словно часы на Биг Бэн в далеком Лондоне. Немного успокоившись, я снова стал вспоминать первую игрушечную машинку, которую подарил мне мой дедушка Вася, мирно почивавший ныне в одной из могил на этом старом кладбище. Я радовался этому, словно мне сказали, что ты будешь жить вечно, или что твои мама с папой никогда не умрут. Полностью погрузившись в воспоминания из далекого 1988 года, я услышал пронзительное "Мяяяяу". Я не ожидал этого звука, ой как не ожидал, что придавало этому особую зловещесть. Я затрясся, словно старик-паркинсоник, и тут увидел чью-то тень. Тень приближалась и приближалась.
Я вскрикнул:
— Кто здесь? Я приведений не боюсь и зомби тоже, потому что их не существует, но мой подсознательный страх шептал мне:
— Вали отсюда, дурень, пока чего доброго неприятностей себе не отхватил полные штаны.
— Ага, дохлую кошку нюхать, но уж нет! Я пацан гордый, сказал: «выдержу, значит, выдержу» — говорил я своему внутреннему голосу уже вслух.
— Ха, а жить хочешь? — сказал мне другой Ваня изнутри моего сознания. — Коль хочешь жить, беги, иначе ох уж я тебе не завидую — ответило снова мое сознание.
— Что ты ко мне пристал, твою мать? Прочь от меня иди! Я взрослый, не ребенок, чтобы в сказки про бабайку верить.
Голос в голове замолчал, видать, обиделся или понял, что меня не переубедишь.
— Муррр — муррр — мурр — мяуу — раздалось у меня под ногами. Я глянул вниз, пересилив свой страх; это был банальный рыжий кот.
— Побудь со мной, Рыжик, — сказал я тощему кладбищенскому коту, — вдвоем не так страшно. Но кот потерся об мои босые стопы и побежал, только сверкая своими розовыми подушечками по черной земле.
Мои мысли раздваивались: идти домой и гладить дохлую кошку или отказать Котьке в этом — предательство. Да и оставаться здесь весьма стремновато. Я посидел у могилы еще около часа, и тут случилось вообще жуть. Я услышал тихие шаги, человеческие шаги, и притом детские, будто шел ребенок, еще младше меня. И вправду, я увидел силуэт маленькой девочки лет трех-четырех, не больше. Она стояла на густой траве и смотрела мне вслед, тихонько всхлипывая.
— Бедняжка потерялась. Ой, ладно, я за эту несчастную малышку готов съесть сырым этого кошака на мусорке, не то что понюхать и погладить. Пацан, я в конце концов или маменькин сынок, как Вовочка, и подошел к ребенку.
— Девочка, ты чего это потерялась? Пойдем, я тебе маму покажу. Ты где живешь, в каком доме?
— Нет, у меня ни мамы, ни папы, я одна, мне холодно, ножки замерзли, погляди, мальчик.
Я глянул вниз, сердце замерло: она была босая. Ее грязные ступни были какого-то синеватого оттенка, а взгляд пустой, и сама она была бледная, как покойница.
Кто она? И что значит, что у нее нет ни мамы, ни папы? Ну, может, бабушка есть или дедушка, тетя с дядей, в конце концов? Ну не может ребенок один жить, да притом в трехлетнем возрасте! Даже по нужде сходить ей помощь нужна взрослого, а тут одна? И почему она вся белесая? Замерзла? Или...? Чушь какая-то, но я решил продолжить диалог с ней.
— А кто у тебя? Есть дедушка с бабушкой или дядя с тетей, или ты так играешься со мной? Говори, где ты живешь, иначе я тебя к дяде милиционеру отведу! — уже с неприкрытым раздражением сказал я.
Девочка промолчала, не поняв сути, но позже ответила:
— Подойди ко мне, обними меня, я согреюсь, а я тебя поцелую, и мы с тобой будем дружить всегда. И тут она обнажила свои крохотные зубки и дико расмеялась.
Раз, два, три, четыре, пять — я иду тебя искать.
Не уйдешь ты от меня.
Все равно найду тебя.
Тут меня, как из колодца, водой обдало.
Я медленно попятился назад, а девочка ближе и ближе подходила ко мне.
— Ну хотя бы один раз можно тебя поцеловать? — хихикнула не по-детски.
Она протянула ко мне свои белые ручонки и пустила слюни изо рта.
— Мамуля! — кричал я, убегая от этого ребенка, который, скорее всего, им не являлся, а был чем-то иным, потусторонним, не из нашего мира, что мы еще не можем объяснить научно. Да и сможем ли вообще? Я бежал, ноги не слушались, вдали слышался этот дикий смех и детский голос.
— Ну куда же ты, мальчик? А поиграть??? Хны-Хны-Хны. Ну вот, я опять одна тут осталась, никому я не нужна? — плакала вдали девочка. Ну конечно, я же не живая, кому мертвые дети нужны?
Я выбежал за пределы кладбища и услышал снова лай собак и мычание коров, а после до боли знакомый скрип тормозов — это был старенький "Запорожец" моего отца. Я услышал гневный рев моего озверевшего бати.
— Нашелся гаденыш?! Мать поседела, как будто ей не сорок, а восемьдесят стукнуло вчера. Я совсем забыл, у мамы вчера был юбилей, а я с этим несносным Котькой промотался по деревне. Прости меня, мама дорогая, а Котя — нафиг.
-Ты будешь на вопросы отвечать или тебя ремнем отчитывать офицерским?
-Папа, - хотел сказать я и замялся.
Что я ему скажу, что видел на старом кладбище призрака, зомби и иную потустороннюю сущность в обличии маленькой крошечной девочки? Да он меня дважды выпорет за ночной побег из дома и мои дурацкие байки про "несуществующих" призраков. Он ведь вырос в СССР, где за такое в психушку закрывали или вовсе обвиняли в антисоветской деятельности. Я так и не сказал ему всей правды о том, что со мной там случилось на том старом кладбище.
Все лето я просидел под домашним арестом. Котьку тоже мама наказала, чтобы не поощрял мои затеи, заперла в бане на целые сутки без нормального питания. И только потом, возвращаясь из школы, я встретил соседку бабу Машу. Она была очень стара и мудра, ей было уже под девяносто. Я ей рассказал все, как на духу, про вылазку на ночное кладбище, про босую девочку, которая ей уже не являлась, и она мне поведала одну жуткую историю, до сих пор окутанную тайнами и загадками.
Баба Маша нахмурила свои обдряхлевшие брови и грозно сказала мне:
— Ваня! Касатик! Слушай, пока я еще жива, потом тебе это никто не расскажет, это моя тайна. Я её с собой заберу, наверное, в могилу. Эта девочка жила здесь ещё в далекие 40-е, родителей её убили немцы, а она осталась со старенькой бабушкой, которая страдала от тяжелой деменции с Альцгеймером. Она её не кормила, била часто, не разрешала ей играть с другими детьми, говорила: «Они тебя украдут и увезут в другую деревню», ну, больной человек, что тут гадать. И раз зимой, в крепкий мороз, когда бабушка спала после обеда, она решилась на страшное — убежать к своим маме с папой, которые на этом кладбище были похоронены, и умереть на их могиле от холода, чтобы оказаться с ними на небесах. И на утро её нашли могильщики, которые выкапывали очередную яму для покойника. Она была в белом платьице, чистенькая, нежная, как будто спала очень крепко, но совершенно белая, как мел. Волосы её были белокурые с кудряшками. Ох, и плакали мы тогда вся деревня по ней, но её бабушка к тому времени совсем свихнулась и только бессвязно промычала невнятное что-то; её забрали в местную богадельню для душевно больных, там она и умерла вскоре. А саму девочку похоронили очень скромно в самодельном гробу, и, само собой, без священника и отпевания. Да и где их взять тогда? При Сталине долбали их, эти коммунисты, и ломали церкви. Ничего святого у них не было, мальчик, а душа девочки до сих пор тут ходит. И раз уже нашли одного подростка мёртвого возле одной из могил без надписи; белым он был весь, а на лице — ужасная гримаса ужаса. Это было уже в семидесятых, потом туда уже никто не ходил, и даже стали не хоронить там никого — уже место гиблое, аномальное. Эту историю ты храни, а лучше расскажи, если тебе поверят, конечно; а может, и я расскажу твоим родителям, коль не помру завтра. Старею я уже, и сердце шалит, а помогать некому — все в Америке, то в Англии. Время тяжёлое настало, смута для России
Я пошел домой. Дома уже было снова тепло и уютно, пахло пирогами и мамиными пончиками. Я наелся досыта кулебяки, похлебал щей с пеклеванным хлебом, предварительно натерев его чесноком, и принялся делать уроки. Случай на кладбище постепенно стал забываться, но эта девочка, вернее, призрак её, так и приходил ко мне во сне и звал меня к себе поиграть. Но я опять убегал от неё, и этот кошмар повторялся каждую пятницу.
Как-то раз мы проезжали с папой на машине возле этого старого кладбища, и вдруг увидели маленькую свежую могилку, вероятно, детскую, а также молодого паренька в рясе. Он тряс кадилом, из которого шёл дым.
— Пап, можно посмотреть? — сказал я.
— Хорошо, пять минут только, мы спешим в гости.
Я вышел из новенькой Лады Калины. Мне исполнилось уже шестнадцать лет, и тут же мне стало легко и в то же время грустно. На гранитной плите красовалась табличка: Храпова Екатерина Андреевна 15.02.1943 - 14.12.1946.
Покойся с миром, малышка.
Андрей Музюкин