Жизнь в мегаполисе многим кажется безопасной и предсказуемой, но за привычной городской средой скрывается куда более сложная психологическая и криминальная динамика. Виктор Зубик, основатель компании Smarent, обсудил с Василием Бейнаровичем, врачом-психиатром, психотерапевтом и автором проекта «Фауст XXI века», что происходит с числом психических заболеваний в России и почему район и статус локации отражаются на ментальном состоянии. Кроме того, затронули практическую сторону недвижимости: обсудили, где в Москве действительно безопасно жить и на что обращать внимание при покупке квартиры на вторичном рынке.
В этой статье:
- Кто такой Василий Бейнарович?
- Психическое здоровье XXI века: рост заболеваний или рост диагностики?
- Думскроллинг и быстрый дофамин: как информационный шум влияет на психику
- «Муравейники» и преступность: почему плотная застройка не делает город опаснее
- Городская среда важнее этажности: как на самом деле формируется комфорт и безопасность
- Что на самом деле делает район безопасным: инфраструктура, люди и городская «жизнь»
- Жильё преступника: типовая среда или скрытая аномалия?
- Преступники на вторичном рынке недвижимости – юридическая «ловушка»
- Как снизить риски?
- От диагностики к среде: где начинается реальная безопасность
Кто такой Василий Бейнарович?
Василий Александрович Бейнарович – врач-психиатр, психотерапевт, автор проекта «Фауст 21 века». Исследует тему маньяков и серийных убийц, эксперт «Комсомольской правды», консультант книги «Фишер: по следу зверя», ведущий криминального подкаста «Дела» и проекта «Реальные истории преступлений». Автор и соавтор более 30 научных публикаций.
Психическое здоровье XXI века: рост заболеваний или рост диагностики?
Василий Бейнарович считает, что вопрос «растёт ли число психических заболеваний» сложнее, чем кажется. Да, статистика фиксирует рост диагнозов: по данным Росстата, у подростков 11–17 лет количество выявленных расстройств увеличилось примерно на 43% с 2011 по 2024 год. Но это, по его мнению, не «всплеск болезни», а следствие более внимательного отношения к психическому здоровью и улучшения диагностики. Современная молодёжь чаще обращается к специалистам, не избегает терапии и открыто говорит о своём состоянии, в отличие от старших поколений, для которых психиатрия была стигматизирована. Такой сдвиг он оценивает скорее позитивно: раннее выявление проблем снижает риск тяжёлых последствий – запущенных состояний, агрессии и даже криминальных сценариев. Важную роль играет и изменение поведения родителей, которые стали внимательнее к психоэмоциональному состоянию детей.
Говоря о «проблеме зумеров», Бейнарович подчёркивает, что её часто искажают: это поколение скорее отличается большей рефлексией и осознанностью. Межпоколенческая критика, по его словам, – повторяющийся исторический цикл. Он также не видит системной проблемы именно в молодёжи, а снижение когнитивных показателей в отдельных исследованиях связывает скорее с изменением среды: цифровизацией и падением мотивации к классическому обучению.
Причины психических расстройств он считает многослойными: биология, гормоны, внутриутробное развитие, экология, социальная среда, питание и глобальные кризисы. В качестве примера он приводит Ричарда Рамиреса (Night Stalker), где сошлись черепно-мозговая травма, неблагополучное воспитание, наркотики и среда бедного района без устойчивых социальных ориентиров.
Думскроллинг и быстрый дофамин: как информационный шум влияет на психику
Обсуждая влияние цифровой среды, Василий Бейнарович выделяет думскроллинг и бесконечное потребление короткого контента как характерную привычку эпохи. Главное отличие соцсетей от старых медиа – отсутствие завершённости: вместо структурированного контента пользователь получает бесконечную ленту без финала. Психике же, по его словам, необходимы границы и ощущение окончания, поэтому бесконечные потоки часто усиливают внутреннее напряжение.
При этом он подчёркивает парадокс: короткий контент не всегда вреден и иногда используется как способ саморегуляции – например, при тревоге или бессоннице. Но такая стратегия часто превращается в избегающее поведение, ухудшает сон, сбивает биоритмы и в долгосрочной перспективе усиливает тревожность и когнитивную перегрузку. Василий отмечает, что думскроллинг – не причина расстройств, а скорее инструмент, к которому человек прибегает уже на фоне тревоги и стресса. Это может формировать замкнутый цикл: тревога → скроллинг → ухудшение сна → усиление тревоги.
Говоря о городской среде, он подчёркивает, что нет достаточных данных, чтобы утверждать, где психических расстройств больше – в городе или в селе. Однако условия жизни действительно различаются: мегаполисы усиливают стресс за счёт темпа, конкуренции и адаптации, но дают лучший доступ к специалистам и диагностике, тогда как в малых населённых пунктах помощь часто ограничена.
«Муравейники» и преступность: почему плотная застройка не делает город опаснее
Василий Бейнарович отмечает, что современные миграционные процессы становятся разнонаправленными: часть молодых людей уезжает в небольшие города или «полупустые» территории ради более дешёвой жизни и удалённой работы, в то время как другие регионы, включая «города-призраки», наоборот, теряют население и меняют социальную структуру.
Отдельно он разбирает миф о том, что тип застройки напрямую связан с преступностью. Образ «муравейников» и плотных многоэтажек часто демонизируется в медиа, но, по его словам, такие выводы больше основаны на стереотипах, чем на криминологической статистике.
В качестве примеров он приводит попытки объяснять преступность через среду – от «ростовского треугольника смерти» до портовых городов вроде Марселя. При повышенной криминальной активности в таких местах причины всегда комплексны: экономический спад, безработица, закрытие предприятий, алкоголизация, разрушение социальных связей и отсутствие лифтов. География или тип жилья сами по себе ничего не объясняют.
Даже в резонансных криминальных кейсах, подчёркивает он, ключевым фактором остаётся не архитектура, а социальная структура района: доходы, занятость, образование, семейная среда и поддержка институтов. Проблемные зоны часто формируются там, где сочетаются временное население, аренда, слабая инфраструктура и социальное неблагополучие.
При этом дело не в «муравейниках» как таковых, а в городской политике. Новые районы без школ, садов, транспорта и общественных пространств создают дисбаланс среды и усиливают напряжение. В то же время продуманная инфраструктура, дворы, зелёные зоны и места для общения снижают уровень хронического стресса и напрямую влияют на психологическое состояние жителей.
Городская среда важнее этажности: как на самом деле формируется комфорт и безопасность
Василий Бейнарович, продолжая разговор о городской среде, обращается к социологическим исследованиям, показывающим связь между урбанизацией, преступностью и типом расселения. Исторически переход от деревень к крупным городам через индустриализацию и транспортную революцию радикально изменил социальную среду: если раньше человек почти не сталкивался с преступностью, то в условиях Лондона XIX века это стало массовым и системным явлением. Однако, подчёркивает он, из этого нельзя делать вывод, что город «порождает» преступность – речь лишь о росте вероятности контакта с девиантным поведением, а не о его причине.
В дискуссии о «муравейниках» он настаивает: ключевым фактором является не плотность или этажность, а комплексная городская среда. На психику и качество жизни влияют инфраструктура, визуальная эстетика, набережные, зелёные зоны и общественные пространства. Даже архитектурные детали и фасады могут смягчать восприятие среды, тогда как демонизация высотной застройки в медиа, по его словам, не имеет под собой научной базы.
Город он предлагает рассматривать как систему: транспорт, школы, детские сады, культурные и социальные объекты. Удачные примеры – районы, где сначала развивается транспортная инфраструктура (например, метро или МЦД), а затем жильё. В противовес этому существуют элитные, но «пустые» районы без проходимости и городской жизни, где отсутствуют кафе, магазины и активность, из-за чего пространство постепенно теряет социальную насыщенность.
Василий Бейнарович подчёркивает, что безопасность района нельзя объяснить только ценой жилья или близостью к центру: даже внутри одной Москвы различия между районами определяются целым комплексом факторов – доходами, инфраструктурой и качеством городской среды.
Ключевым он считает не «статус» района, а его функциональность: освещение, камеры, транспортная связность, понятные маршруты и отсутствие «слепых зон». По его словам, значительная часть уличных преступлений происходит именно в плохо освещённых проходах, парках и пустырях, где человек оказывается изолированным. В этом контексте он упоминает и кейсы вроде Битцевского парка и дела Чикатило как примеры того, как природная или неорганизованная среда усиливает риски.
Важную роль играют и технологии, и присутствие сил правопорядка: камеры, патрули и системы распознавания лиц заметно снижают уличную преступность, особенно в мегаполисах. В Москве, по его словам, преступники всё чаще избегают публичных пространств из-за высокой вероятности идентификации.
Отдельный фактор – связь жителей с правоохранительной системой. Мошеннические схемы часто работают там, где люди плохо информированы и не имеют личного контакта с участковыми. В крупных городах это выражено сильнее, чем в регионах, где такие связи обычно плотнее.
Бейнарович подчёркивает: чем выше плотность «живой» городской среды – людей, света, инфраструктуры и активности, тем ниже уровень уличной преступности. Напротив, пустые и нефункциональные пространства создают зоны риска.
Он поддерживает идею, что новые районы комплексной застройки потенциально безопаснее, поскольку сразу включают школы, транспорт, коммерцию, камеры и общественные пространства. Это формирует среду, менее благоприятную для девиантного поведения.
Ключевой критерий, по его мнению, – «живой» район: наличие магазинов, кафе, школ, кружков и сервисов. Городская экосистема возникает там, где есть разнообразные повседневные потребности – рядом с университетами появляются недорогие кафе, в жилых районах с семьями развивается детская и образовательная инфраструктура.
Он отмечает и позитивные изменения в городских институциях, например реформу библиотек, которые превратились в современные общественные пространства с Wi-Fi, рабочими зонами и культурными событиями. Такие места становятся точками притяжения и формируют новую городскую повседневность.
Жильё преступника: типовая среда или скрытая аномалия?
Обсуждая, какое жильё выбирают маньяки и серийные преступники, Василий сразу уходит от упрощённой схемы «глухие дворы» или «окраины, куда сложно добраться». По его словам, универсального типа жилья здесь нет: слишком разные социальные и экономические условия определяют, где и как живёт человек с преступными наклонностями. Ключевым фактором он называет экономическое положение: где человек работает, чем зарабатывает, живёт ли он один, с семьёй или с сожителем.
Но дальше появляется более специфическая группа – те, кто живёт в сельской местности или в сильно отдалённых районах, куда полиция заезжает редко, где все друг друга знают годами, а социальный контроль формально существует, но фактически размыт.
- В качестве примера он вспоминает дело Эда Гейна: маленький город Плейнфилд с населением около 600 человек, где «все знают всех», но при этом его ферма находилась на отшибе, в изоляции, и туда почти никто не заходил. Именно в таких условиях, по его словам, и формировалась среда, в которой преступления оставались вне поля зрения окружающих.
- Он также приводит более современные случаи, включая историю серийного убийцы нянь, который приглашал женщин под видом ухода за ребёнком, а затем совершал убийства. В этом случае среда уже не была полностью изолированной: это было СНТ или частный сектор с забором, формально обычное жильё, но с возможностью уединённого контроля пространства.
- Отдельно он упоминает британский кейс Денниса Нильсена, который жил в типичном доме на несколько квартир с подвальным уровнем. На первый взгляд, абсолютно обычная застройка, ничем не выделяющаяся. Но именно в таких «стандартных» условиях, как он подчёркивает, преступления могли долго оставаться незамеченными: соседи воспринимали странные запахи или поведение как бытовой шум или случайность, пока не вмешивались правоохранительные органы.
Другая категория – преступники, которых полностью или частично обеспечивают родители. Он приводит пример Ричарда Чейза, у которого было диагностировано тяжёлое психическое расстройство. Родители, устав от конфликтов, сняли ему квартиру и частично обеспечивали его быт. В результате он жил изолированно, но при этом полностью находился вне социального контроля и медицинского надзора, что позволило ему совершать преступления.
Есть и противоположный тип – те, кто живёт максимально «нормальной» жизнью. Они работают, получают средний доход, берут ипотеку, создают семью и внешне полностью вписываются в социальную модель. В качестве примера Василий упоминает Джона Уэйна Гейси, который имел строительный бизнес и владел несколькими объектами недвижимости, что обеспечивало ему пространство для преступлений.
Он подчёркивает, что многие серийные убийцы внешне мимикрируют под общественные нормы. Если общество требует семьи, они её создают. Если ожидается «стабильность к 35 годам», они её демонстрируют. Но это не связано с внутренними эмоциональными связями: эмпатии и сопричастности у них нет, а социальные роли используются как маска, чтобы не привлекать внимание.
В качестве ещё одного примера Василий приводит Гэри Риджуэя (Green River Killer), который работал разнорабочим, жил неприметно, имел грузовик и постоянно менял его внешний вид, чтобы не выделяться. Он использовал районы, где контроль был слабым: например, территории возле строящихся или заброшенных зон, включая места рядом с аэропортом, где людей выселяли, а инфраструктура ещё не сформировалась. Именно такие пространства – пустые, слабо контролируемые, с низкой плотностью наблюдения – Василий называет наиболее уязвимыми. При этом он делает важную оговорку: жильё само по себе не «создаёт» преступника. Внешне это может быть абсолютно типовая квартира или дом. Например, у Денниса Нильсена жильё выглядело чистым и аккуратным, он был педантичным человеком, и ничто внешне не указывало на происходящее внутри.
В других случаях, как у Чейза, квартира могла быть в крови, но доступ туда был ограничен даже для близких – родители знали о странностях, но не вмешивались. У некоторых же, как у Сливко, важную роль играли не столько жилые помещения, сколько скрытые пространства вроде служебных комнат или подсобок на работе, которые становились местом хранения вещей, связанных с преступлениями.
Василий Бейнарович отмечает: снаружи такие квартиры почти всегда выглядят как обычное жильё. Максимум, что иногда удаётся обнаружить – это так называемые «личные артефакты» или странные коллекции, связанные с преступлениями, но не более того. Поэтому, по его мнению, попытка определить преступника по внешнему виду квартиры или дома почти всегда будет ошибочной.
Преступники на вторичном рынке недвижимости – юридическая «ловушка»
Обсуждая покупку недвижимости на вторичном рынке, Василий Бейнарович подчёркивает, что ключевая проблема сегодня связана не только с документами, но и с тем, что сама система проверки продавца остаётся фрагментарной и юридически не до конца защищённой.
На что должен смотреть покупатель, чтобы спустя время не столкнуться с ситуацией, когда сделка будет оспорена, а квартиру придётся вернуть?
Первое – это сам продавец. Фактически формируется некий «глобальный портрет» человека: его возраст, семейное положение, наличие родственников и потенциальных третьих лиц, которые могут появиться уже после сделки и заявить права на жильё. Особенно рискованными считаются случаи, когда квартира продаётся без чёткого понимания, куда уезжает продавец дальше.
Отдельно стоит поговорить о психиатрических справках. Формально продавец может предъявить документ, что не состоит на учёте и признан психически здоровым. Однако Василий подчёркивает, что покупателю важно проверять само учреждение: есть ли у него лицензия, имеет ли оно право выдавать такие заключения. В этом смысле более надёжными считаются государственные психоневрологические диспансеры, поскольку они работают по установленным стандартам. Но даже это, по словам Василия Бейнаровича, не даёт абсолютной защиты.
Более того, в реальной практике продавец квартиры может отказаться от любых дополнительных проверок, просто заявив о своей дееспособности. И поскольку законодательство не требует обязательного прохождения психиатрического освидетельствования при продаже недвижимости (в отличие от, например, получения водительских прав или допуска к управлению транспортом), вся нагрузка проверки фактически ложится на покупателя или посредников.
В этой точке возникает ещё одна проблема: рынок начинает компенсировать правовой пробел чрезмерной «самодеятельностью». Риелторы и частные специалисты нередко берут на себя функции почти детективного расследования: проверяют историю человека, его прописки, наличие родственников, возможные имущественные споры и цепочки владения квартирой. Это выглядит как попытка закрыть пробелы системы, которая формально не требует столь глубокой проверки.
История с Ларисой Долиной стала публичным катализатором обсуждения, хотя аналогичные случаи происходили и раньше. Суть проблемы в том, что сделка может быть признана недействительной спустя время, если будет доказано, что продавец находился в состоянии, исключающем осознанное волеизъявление. При этом Василий приводит и обратные сценарии: когда пенсионеры или собственники становятся жертвами мошеннических схем, продают квартиру под давлением аферистов, а затем уже родственники оспаривают сделку. В результате возникает конфликт двух правовых реальностей: формально добросовестного покупателя и пострадавшего продавца, который утверждает, что действовал под влиянием обмана или был недееспособен.
В таких ситуациях важную роль играет не только сам продавец, но и окружение – наличие третьих лиц, которые могли участвовать в схеме, или родственников, внезапно заявляющих права на имущество уже после сделки. Именно поэтому рынок недвижимости сегодня превращается в пространство повышенной юридической неопределённости, где покупка квартиры всё чаще требует не просто проверки документов, а комплексного анализа всей биографии продавца и его социального окружения. Пока же система остаётся незавершённой: нет единого срока действия психиатрических справок, нет универсального механизма защиты сделки, а судебная практика продолжает формироваться уже постфактум – на основе конфликтных кейсов, которые становятся публичными.
Как снизить риски?
Василий Бейнарович убежден, что универсального и стопроцентного решения сегодня не существует. Все доступные меры – это попытка минимизировать угрозы, но не исключить их полностью.
- Одним из ключевых инструментов он называет привлечение лицензированного психиатра. Лучше, если специалист приглашается прямо на сделку, например, в банк, где присутствуют камеры, сотрудники и фиксируется сам процесс. Суть этой процедуры зафиксировать состояние человека именно в момент подписания документов. Как он поясняет, важно не просто наличие справки, а совпадение даты и времени: если сделка назначена, условно, на 15:00, то освидетельствование должно происходить в этот же день, за несколько часов до неё. Документы копируются, проверяются, и только после этого стороны переходят к подписанию. Однако даже такой подход не даёт полной гарантии. Это лишь один из способов снизить риск последующего оспаривания сделки на основании заявлений о недееспособности или давлении.
- Также необходимо провести комплексный анализ продавца – не только документов, но и поведения. В первую очередь, как человек общается: как он отвечает на вопросы, насколько последовательно излагает информацию, как объясняет причины продажи. Важно фиксировать эти моменты – вплоть до съёмки процесса показа квартиры и разговоров о ней.
- Далее идёт более глубокий уровень – изучение биографии. Почему человек продаёт жильё? Куда он планирует переезжать? Есть ли у него родственники, которые могут это подтвердить? В идеале можно связаться с ними напрямую. Он приводит характерный пример: продавец говорит, что переезжает к дочери, но при звонке выясняется, что дочь об этом ничего не знает. Такие несостыковки становятся критически важными сигналами.
- Василий подчёркивает, что возраст не является определяющим фактором риска. Подобные схемы могут встречаться не только у пожилых людей, но и у сорокалетних продавцов, которые впоследствии заявляют о давлении или манипуляциях.
- Отдельный блок проверки – история самой квартиры: как она была получена, по каким основаниям, кто в ней был прописан, участвовала ли она в программах реновации или переселения. По сути, речь идёт о восстановлении полной «цепочки жизни» объекта и его владельца.
Именно на этом этапе, по его словам, у покупателя может возникнуть внутреннее ощущение несоответствия: «квартира хорошая, район хороший, но с человеком что-то не так». И это ощущение нельзя игнорировать.
От диагностики к среде: где начинается реальная безопасность
Говоря о будущем, Василий уточняет: речь идёт не столько о росте числа психических расстройств, сколько о росте их выявляемости. При этом он акцентирует внимание на проблеме, к которой система пока не готова, – работе с детьми. В школах становится больше учеников с психическими особенностями, но у педагогов часто нет инструментов для взаимодействия с ними. Отдельно он отмечает слабое место школьной психологии: сама форма работы нередко стигматизирует ребёнка.
В финале он возвращается к базовому принципу: среда начинается с малого. Безопасность и качество жизни формируются не только законами и камерами, но и повседневными действиями людей. Квартира, подъезд, двор – это «корневая система» общества. И даже небольшие усилия – от заботы о собственном здоровье до участия в жизни двора – создают ту самую среду, в которой снижаются риски и появляется пространство для нормальной жизни. Должен быть баланс: важно понимать ограничения системы, но не снимать с себя ответственность за то, что происходит вокруг.