Возвратившись в 1837 году, фронтовая моя служба продолжалась по-прежнему, но я принялся за любимый мой инструмент, купив очень дешево, за 600 р. скрипку Гваданини, а дешево она мне пришлась оттого, что она была кем-то заложена, и я ее выкупил. В то время, как бывший ученик первого нашего скрипача Бема, я играл одни сочинения разных авторов, как то: Роде, Виоти, Лафона, Липинского, Маурера и более всего — Берио, сам же я еще не писал соло для скрипки, а как фундаментально изучивший теорию и контрапункт у Шванке и Шрейенцера, я более занимался сочинением церковной музыки, к которой имел особенную любовь, но об этом буду говорить подробно ниже и в свое время.
В 1839, 1840 и 1841 годах мне особенно много приходилось играть в публичных концертах, иногда бывало, что в один вечер в 2-х залах играл, и всякий раз разные пьесы, и со мной ездили разные аккомпаниаторы, как Фальвейлер, Герне, Шрейцерн и Легран. В 1840 году для меня были очень лестны 2 концерта, а именно: возвратившись раз очень поздно домой. Я нашел следующую записку графа Михаила Юрьевича Виельгорского: “De се pas je reviens de chez la Grande Duchesse Elene, qui desire que vous jouiez demain un solo au Concert patriotique. Pas de refus, car uniquement pour vouss l’orchestre est commande pour les 2 h. dans la salle de la Grande Noblesse” (“Я только что вернулся от Великой Княгини Елены, которая желает, чтобы завтра Вы солировали в Патриотическом концерте, отказаться нельзя, потому что исключительно для Вас оркестр командирован на 2 часа в зал Дворянского собрания”).
Вот это сюрприз! К этому же времени пришел и другой сюрприз — читаю в полковом приказе, что завтра полковой плац от 12 до 1 часа назначен для ученья моего эскадрона. Вот еще второй сюрприз! Как быть? А ведь надо исполнить и то и другое. Ничего, Бог милостив, и исполню все, зная мою твердую натуру. Это было в апреле, холод был еще порядочный. На другой день в 12 часов я уже учил эскадрон, от палаша руки окоченели, и кончив ученье, возвратился домой, натер себе руки спиртом, и взяв скрипку, отправился я на репетицию. Тут, в зале, я уже нашел 2-х братьев Виельгорских, Серве, Глинку, Маурера и Бема. На счастье мое, как все мои пьесы более или менее, что называется, под пальцами, я и выбрал из них мою Fantasie elegante, которая для публики была эффектна и ею любима. Я тут не чувствовал никакого последствия от утреннего конного увечья. Фантазию мою мы повторили два раза, а оркестром дирижировал Ромберг, и невзирая на то, что он был закоренелый сухой классик, пьеса ему понравилась, так же, как и всем присутствующим, а Серве все восхищался моим stocato, который называл всегда “polisson de staccato”. Граф Михаил Юрьевич Виельгорский пожелал еще раз прослушать мою “элегантную”, пригласил нас всех к себе (на углу Михайловской площади и Большой Итальянской), и там, под аккомпанемент фортепьян, с Фальвейлером, я еще сыграл эту пьесу. После этого меня заставили пропеть несколько из моих романсов, где, между прочим, пропел мой “Перситский булат”, который они все в первый раз узнали. Этот страстный романс написан в 5/4, каковой ритм никому еще в голову не приходил, я же этим ритмом хотел придать более страсти. Тут Маурер и Бем возмутились против этого нововведения, говоря, что 5/4 не может существовать, так как неделимо, и в теории нет такого указания. Только граф Виельгорский не нашел в нем ничего неприятного и неприличного, а Глинка, сидя в углу комнаты, призадумался и не высказал никакого своего мнения, только при разъезде сказал мне: “Мы об этом подумаем”, — и действительно, подумал, и впоследствии написал в “Жизни за Царя” хор женщин в 5/4, который прежде был написан другим размером, кажется, в 3/8.
Все это было хорошо, но все-таки, самое трудное ожидало меня вечером, и как нарочно, пришлось некстати мое приглашение некоторых из близких мне обедать в тот день у меня. Тогда обедали все в 4 1/2 часа. Приехали Серве, протоирей Турчанинов, известный сочинитель, а более — перелагатель церковной музыки. Когда я по по-привычке налил себе рюмку хереса, то Серве вырвал ее из моих рук, закричав: “Нет, этого я не позволю. Когда я должен играть вечером, то я всегда целый день лежу в постели и ни капли никакого вина не пью”. Невзирая на это строгое запрещение, я все-таки налил другую рюмку и выпил ее, что, конечно, не имело никаких дурных последствий, и в 7 часов мы отправились в Дворянское собрание.
Вскоре зала была полна; в ложе были Государь Николай Павлович, Императрица Александра Федоровна, Наследник Александр Николаевич и Великий Князь Михаил Павлович с супругою Великою Княгинею Еленою Павловною, Великая Княгиня Мария Николаевна и Великая Княжна Ольга Николаевна, — более из Царской фамилии никто не мог быть, так как все прочие еще были малолетные. В комнату сзади большой залы, где собирались исполнявшие артисты, взошел шеф жандармов генерал-адъютант граф Александр Христофорович Бенкендорф, и увидя меня совсем в расстегнутом мундире и в белом жилете, удивясь этому, воскликнул: “Как это можно, Вы совсем расстегнулись, этак нельзя явиться пред Государем”, — на это я ответил, что не могу играть застегнутым, так как это меня стесняет, более всего — правую руку, так как мой смычек требует свободы; так я и вышел весь расстегнутый.
Несмотря на полную залу и присутствие всей Императорской фамилии, и всю мою фантазию я сыграл с таким эффектом, что зала оглушилась аплодисментом, и меня позвали в ложу, где Государь и Императрица изъявили свою благодарность за пользу, принесенную Патриотическому обществу, концерты которого так высоко ценились, что превосходили все прочие концерты, но, к сожалению, впоследствии и по сие время они утратили прежнее значение, обратившись в обыкновенные, мало интересные. В этом же концерте несравненная и, можно сказать, божественная графиня Росси (знаменитая Зонтаг) спела две пьесы.
После этого генерал-адъютант граф Литке, воспитатель Великого Князя Константина Николаевича, с намерением развить вкус Великого Князя к классической музыке, устраивал по вторникам вечера в квартире Великого Князя, в Зимнем дворце, и для устройства этих вечером пригласил Гензельта, хотя тогда еще молодого, но уже прославившегося во всей Европе артиста фортепьяниста.
В это время Великому Князю было 12 лет. В маленькой комнатке, где сидел Великий Князь со старым адмиралом Грейгом, бывшим начальником Черноморского флота, в один из таких вечером подали чай; когда кончили чай, видя, что у Великого Князя чашка пуста, и он не знал, куда ее поставить, подошел я к нему, сказав, конечно, из учтивости: “Позвольте, Ваше Высочество, я поставлю чашку”, — каково же было мое удивление, когда на это он ответил: “вы здесь не хозяин”, — как будто хозяин обязан собирать чашки. Благодарю, не ожидал.
После этого в 1840 году Глинка, занимавший тогда место капельмейстера в Придворной певческой капелле, где больших и малолетных певчих учил пению, был командирован в Малороссию для набора певчих и нашел там Артемовского, отличного баса, и привез его с прочими в Петербург; но увидя, что такого голоса служба его в Капелле не может достаточно обеспечить, по скудному тогда содержанию, вознамерился отправить его в Италию, для изучения пения, но как на это надо иметь средства, то он и задумал составить концерт, в котором пригласил меня играть. Концерт этот состоялся в зале князя Юсупова у Поцелуева моста на Мойке и оказался блестящим и собравшим такую почтенную сумму, что нашлась возможность отправить Артемовского в Италию.
Тут опять случился для меня такой сюрприз, какого, конечно, я не ожидал. Взошед на эстраду, начал я свой 2-й каприз, очень блестящий для публики, и увидел стоявшего в недальнем расстоянии Оле-Буля, о приезде которого я еще не знал, так как он пред вечером только приехал в Петербург из-за границы, и, остановившись в гостинице, прочел афишу, в которой было сказано, что я играю в тот вечер в зале Юсупова; несмотря на усталость от тяжелого путешествия, решился ехать меня послушать. Увидав издали Оле-Буля, я так был поражен внезапным его появлением, что еще более был вдохновлен и сыграл мой каприз с такой энергией, что потряс всю залу. Когда я кончил мою пьесу, меня стали вызывать несколько раз, и в один из этих вызовов Оле-Буль взошел на эстраду и поднес мне прелестную скрипку Руджери, купленную им в Вене у вдовы Реачек, муж которой незадолго пред тем умер, оставив коллекцию лучших инструментов. Скрипку эту я сохраняю и по сие время, и сохраню навсегда. Результатом этого концерта было то, что Артемовский был отправлен в Италию и по возвращении был принят в Императорскую Русскую оперу в Петербурге, где имел значительный успех.
Возвратившись в Петербург, свадьба совершилась 12 июня 1842 , и после обычных визитов мы отправились в прелестном новом дормезе. Приехав в Бахметевку, молодая моя жена была восхищена, увидав такое роскошное имение, в которое въехав, мы сначала отправились в прелестную нашу церковь, где при звоне колоколов были встречены духовенством, хором певчих и всем народом, встретившим нас с хлебом-солью на серебряном блюде с надписью.
Потом начались театры, концерты и катанья, происходившие каждый день. Так мы провели остальную часть лета, а на зиму поехали в Саратов, наняв дом Штафана на Московской улице. Тут, в этом доме, родился первый наш сын Иван, 12 марта 1843 года, следовательно, ровно день в день чрез 9 месяцев после нашей свадьбы, и через четыре недели мы повезли его в Бахметевку, где провели весь год в полнейшем счастье. Но на другое лето мы поехали с ним к сестре моей Бекетовой, Вольского уезда в село Куриловку. Тут наше счастье было потрясено потерей нашего первенца, кончина которого была беспримерная. Встав в 7 часов утра, я пошел на него посмотреть и нашел его играющим и бегающим с дядькой своим Александром Пуховым. Но в это время ему подали морковь, дающуюся обычно детям; закашлявшись, кусочек моркови попал ему в дыхательное горло и, не имея силы его откашлять, с ним сделался удар, впал вдруг в беспамятство, и не взирая на все принятые меры, причем и рвотное не подействовало, в 9 часов того утра нашего дорогого первенца не стало. Излишне говорить, каков был для нас этот удар. На другой день повезли мы его в гробике в Бахметевку, где схоронили его в семейном склепе, сделанном в церковной ограде.
Тяжело было нам остаться без сына, и на другой год мы поехали в Петербург, чтоб провести там зиму, и наняли квартиру на углу Благовещенской и Галерной в доме Мусина-Пушкина, впоследствии Вонлярлярской.
Тут в 1845 году, в июне, родилась дочь моя Александра, а по прошествии 6 недель мы с ребенком отправились в любимую нашу Старую Бахметевку, где вполне были счастливы с нашей красоткой Сашей до тех пор, когда ее унесла в могилу нещадная корь в 1848 году.
На зиму, на 1852 г., мы с семейством, т. е. с женою и дочерью Мариею, родившеюся 26 июня 1849 года, отправились в Петербург и остановились в доме Ртищева, ныне Туликова, на углу Невского проспекта и Литейной. А весной 1852 г. мы отправились в нашу Старую Бахметевку, где 5-го июня родился у нас сын Николай.
В течение лета я, конечно, ездил в Саратов по службе моей как предводитель. В половине декабря начались выборы дворянства на следующее трехлетие, где я в третий раз был избран в губернские предводители, но, по принципу своему, Перовскому не угодно было доложить Государю о моем утверждении, и таким образом все три года дворянство осталось без губернского предводителя, каковую должность все три года исполнял по закону уездный предводитель. Хотя другой, может быть, и обиделся этим молчанием, но я этому был очень рад, ибо мог на свободе лучше заняться хозяйством, которое, благодаря предводительству, было чувствительно потрясено.
Тут свободнее я мог заняться музыкой, и вместо маленького бального оркестра я составил полный оркестр, где все духовые инструменты, даже гобои, фаготы, валторны и тромбоны были удвоены, что редко было видно в провинциальных оркестрах. В числе 28 человек были и крепостные, и наемные, и ученики-любители. В капельмейстеры я пригласил известного в Петербурге Гильмана, имевшего большой оркестр, игравшего в загородных увеселительных заведениях в одно время с его конкурентом Кунглемом. Замечательно, как русский народ склонен и способен более к классической музыке: Моцарт, Бетховен, Гайдн, Мендельсон и другие классики исполнялись так хорошо и сочувственно, что позавидовали бы и немцы, но зато русский человек не сочувствует итальянской и бальной музыке, и исполнение им вальсов, полек и аранжировок из итальянских опер бездушно и вяло, в чем они сами сознаются. Легко сказать, что в Бахметевке исполнялась достаточно удовлетворительно даже и 9-я симфония Бетховена, которая и в Петербурге исполняема небезукоризненно.
Но дело не обошлось без неприятностей: двое из дворовых умышленно подожгли наш прелестный дом, который сгорел дотла, но как это случилось летом, и в доме было четыре просторных подъезда, то все до мелочи было вынесено и спасено примерным усердием дворовых людей, — даже громоздкие вещи, как клавикорд, бильярд и шкафы не потерпели никакой порчи от пожара и были вынесены. В тот же день мы принуждены были разместиться в 3-х флигелях, и в то же лето началась работа по соединению двух каменных флигелей большой залой в два света, бильярдной и передней, и к осени вся эта работа вчерне была готова, и на другой год отштукатурена, и из соединения двух флигелей вышел, так сказать, дворец, или замок из 20 комнат. Тут-то, в зале в 7 саженей квадратных, еще лучше раздавались звуки оркестра.
В 1857 году я провел один всю зиму, где имел дело в Сенате. Весной 1860 года я опять по этому делу отправился в Петербург и возвратился в деревню в июле, предавшись прежним моим занятиям музыкой и хозяйством.
В конце октября того года, приехав опять в Петербург, я нашел его в полном трауре по случаю кончины Императрицы Александры Федоровны. Вот с этого-то времени совершенно изменилась моя жизнь. Покойный министр Императорского двора граф Владимир Федорович Адлерберг предложил мне быть директором Придворной певческой капеллы, по желанию Государя Императора Александра Николаевича. Так как артистическая часть и специально духовное пение были моим элементом, то я, конечно, весьма охотно принял это предложение, тем более, что это было желание Государя, и пока шли переговоры и переписка, и требование формулярного списка, подошло 19 февраля, где состоялся указ об освобождении крестьян от крепостной зависимости, то я просил графа повременить назначением меня прямо директором, а назначить только помощником директора, гофмейстера Алексея Федоровича Львова, замечательного артиста и композитора, принужденного составить эту должность по слабости здоровья и глухоте. Тогда, для приведения в порядок дела по увольнению крестьян и для введения нового порядка в управлении имениями, я просил министра дать мне отпуск на три месяца, на что он и согласился, и 23 апреля, после причастия Императорской фамилии, при чем я присутствовал по службе как помощник отсутствовавшего директора, отправился в Москву, где ожидал меня дормез, и выехал в тот же день по Владимирской дороге, в одном из сел увидел крестный ход во время заутрени Светлого Христова Воскресения.
Хотя отпуском моим я и мог пользоваться до 23 июля 1861 г., но в половине июня я получил от министра Двора телеграмму, которую он требует скорейшего моего возвращения, поэтому я тотчас же выехал и приехал 29 июня утром в Петербург, где я нашел Высочайший приказ об увольнении гофмейстера Львова от должности с сохранением чина Двора и о назначении меня директором капеллы. В то же утро, в 10 часов, я поспешил представиться Государю в Петергофе, где 29 июня по случаю праздника св. Петра и Павла была обедня. Сначала я явился министру и потом пошел во дворец. В 12 часов, по окончании обедни, Государь принял меня на террасе 2-го этажа, где представлялись и прочие особы. Государь, увидав меня, сказал: “Как я рад тебя видеть; ты видишь, как команда распалась и расстроилась, помоги нам, возьми ее в руки, — надеюсь, что ты ее исправишь”.
И действительно, я принял ее в руки. Признаюсь, что в хоре я нашел прекрасный материал, но учителя капеллы... Из четырех учителей я нашел только одного дельного, это старшего учителя Рожнова, остальные трое были ниже посредственности. Но каковы бы ни были учителя, но все-таки без высшего над ними руководителя дело было немыслимо, а как я выше сказал, Львов стал слаб здоровьем и притом же глух, следовательно, ясно, что учителя одни не могли знать все тонкости изящного исполнения.
Остальную часть лета, до осени, Государь, со всем семейством в первый раз провел в Ливадии, и по возвращении его в Царское Село мы встретили его в дворцовой церкви, где был отслужен благодарственный молебен о благополучном возвращении, что всегда делалось при отъезде и по приезде. По окончании молебна Государь подозвал меня к себе и сказал: “Я вижу, что ты не забыл мои слова, и нахожу уже теперь большую перемену в хоре”.
Всю зиму я серьезно занимался очисткою хора, многих безголосых и безнадежного поведения уволил, и в том же году послал в Малороссию для набора мальчиков, как в придворный, так и в Исаакиевский хор, который также состоял в ведении директора Придворной капеллы, и привезено было 63 мальчика. В этом же году возобновился инструментальный класс, необходимый для пользы капеллы по двум главным причинам: вообще для развития музыкальных способностей и слуха малолетних, и для того, что родители малолетних охотнее дают своих детей в капеллу, если знают, что их дети, по спадении голосов, могут продолжать артистическую карьеру, и не шатаясь без места, могут добывать себе пропитание.
В царствование Государя Николая Павловича капелле дано было право выбирать мальчиков и в архиерейских хорах, и везде, где таковые найдутся достойными быть в царском хоре, но Государь Александр Николаевич не любил такое самоуправство, а потому очень было трудно выбирать мальчиков.
В великом посту я продолжал сохранять престиж несколько лет пред тем учрежденного Концертного общества, где исполнялась классическая музыкаоркестром совокупно с придворным хором, и кроме того, в течение зимы давались духовые концерты в пользу вдов и сирот придворных певчих, доходивших до 8 концертов в зиму. Половина выручаемой, за расходом, суммы, выдавалась большим певчим, а другая половина поступала во вдовий капитал, проценты с которого выдавались в размере 100 рублей в год каждой.
Во все время царствования Государя Императора Александра Николаевича служба придворных певчих была очень деятельная и довольно тяжелая, так как служба производилась ежедневно в соборе Зимнего дворца, а в праздничные дни, кроме того, в малой церкви того же дворца, где присутствовала Императорская фамилия, в Мраморном дворце Великого Князя Константина Николаевича и в Мариинском дворце Великой Княгини Марии Николаевны. Но в эти дворцы, в первый же год моего управления, Государь запретил командировать придворных певчих, чем в особенности был недоволен Великий Князь Константин Николаевич, который такое Высочайшее повеление приписывал моей инициативе, сказав мне: “Благодарю Вас, Вы у меня отняли певчих, которым я платил свои кровные 400 руб.”. Понятно, что это ему было неприятно, потому что нанимая частный хор, весьма плохой, он принужден платить за него вдвое, если не втрое. Кроме вышеисчисленных служб придворный хор всегда пел в полках в полковые их праздники, в загородных дворцах и в лагере, и вообще во всех тех богослужениях, где присутствовал Государь, и я лично везде был, где пел хор, не доверяя никому донесений мне об удовлетворительном исполнении службы, а присутствуя сам лично; мне была возможность следить и исправлять ошибки, что Государю очень нравилось.
Служба моя при Высочайшем дворе вообще всегда была приятною, и вот перечень вообще всех наград, мною полученных. Служив в Конной гвардии ротмистром я вышел в отставку полковником, а по вступлении в 1861 году в должность директора придворной капеллы, во уважение к прежней моей службе губернским предводителем, был переименован, или, лучше сказать, пожалован, или награжден, чином статского советника. Вместо надворного советника, следовавшего по закону. В 1864 году был произведен в действительные статские советники, в 1866 году был пожалован в камергеры, в 1868 году получил Станислава 1 степ. — беспримерная награда, так как я имел только Анну 3 степени, не имея никакого русского креста на шее, кроме виртембергского Фридриха со звездой, пожалованного мне Королевой Ольгой Николаевной по случаю 25-летия ее замужества. 1872 году я был произведен в тайные советники и в гофмейстеры Высочайшего двора
Так продолжалось до 1883 года, когда Государю Александру Александровичу угодно было поставить придворный хор на второй план, а учредить в капелле оркестр, полный и со всеми духовыми инструментами, для чего здание Придворной капеллы значительно расширено и будет стоить громадную сумму, приблизительно до миллиона рублей. Замечательно, что я, находя необходимо нужным сделать несколько улучшений и удобств, 25 лет пред тем представил Министерству Императорского двора две сметы: одну в 12 тысяч, а другую — в 20.000 рублей, но бывший тогда контролер и вместе с тем заведующий кассой министерства, барон Кистер, не нашел возможным разрешить эту сумму, ничтожную в сравнении с миллионом. Таковая перемена в переформировании Придворной капеллы, не соответствующая ни моим летам, ни положению, вынудила меня оставить должность директора капеллы, которая вовсе уничтожена, и назначен был не директором, а начальником ее флигель-адъютант полковник граф Шереметев, впоследствии произведенный в должность егермейстера. При этом должен заметить, что граф Шереметев никогда не был музыкантом, и едва ли когда-нибудь учился музыке. А занятия в капелле разделены на отделения: певческое, оркестровое, теоретическое, научное, административное и хозяйственное, порученные разным лицам. Певческим же отделением управляет старший учитель Смирнов, мой ученик, по возможности сохраняющий традиции прежнего хора, который он мог бы поддерживать, если б ему на то давали средства. Содержание как учителей, больших певчих и малолетних значительно увеличено вслед за моим выходом, некоторым вдвое и втрое, что дает, конечно, возможность легче находить охотников на эту службу.
Я сказал, что должность директора с 1883 года уничтожена. Этим я объясню, что должности директора присвоено было: цензура всех церковно-музыкальных сочинений и разрешение их к печатанию, наблюдение за епархиальными всей России хорами, обязательное определение к ним регентов с выдачею аттестатов; обучение всех полковых хоров, которые в течение 20 лет со времени принятия их в мое ведение достигли возможной степени совершенства, за что ныне царствующий Император особенно меня благодарил; запрещение давать частные духовные концерты; запрещение и наблюдение за тем, чтоб певчие обязательно в церквах исполняли по Высочайше утвержденному Обиходу и пьесы, утвержденные директором и разрешенные Святейшим Синодом к употреблению. Все эти права уничтожены и переданы Святейшему Синоду. Придворной капелле было Высочайше разрешено давать в своей зале концерты, в виде спевок, с платою по 1 р. 50 к. с персоны за вход, в пользу вдов и сирот капеллы, по Высочайше утвержденному положению о вдовьем капитале, который при сдаче мною капеллы достиг до 17.000 рублей, положенных в банках, и с которого проценты выдаются вдовам и сиротам капеллы. Но как с выбытием моим капелла не дала ни одного концерта в пользу вдов и сирот, то с тех пор капитал не прибавился, а вдовы и сироты ежегодно прибавляются.
Выше я перечислил все службы, которые при покойном Императоре Александре Николаевиче были обязательны; но в настоящее время придворный хор исполняет службу только во дворце, где присутствует Государь с семейством; в полковых же праздниках и в лагере поют полковые хоры.
Оставив капеллу, Государю угодно было сохранить мне чин Двора, то есть гофмейстера, увеличить мое содержание и назначить квартирные деньги в размере 2.000 в год. Теперь служба моя состоит в том, что являюсь ко Двору, получая назначения в разных придворных торжествах; но для меня самое приятное и лестное есть то, что Государь и Императрица пригласили меня раз навсегда являться и быть на всех семейных праздниках, как в Аничковском дворце, так и во всех их загородных пребываниях.