В один из своих приездов в Петербург Государь подъехал к церкви Спаса на Сенной, и остановившись, встал в коляске и не сходя с нее, громким, ясным голосом произнес народу знаменитую речь, кончившуюся словами: “На колени!”. Мгновенно вся площадь встала на колени и молилась перед храмом. Оставив площадь, Государь возвратился в Петергоф.
Весь 1831 год я оставался адъютантом, а 20 января 1832 года обращен во фронт по следующему случаю. В январе этого года был бал в Концертной зале Зимнего дворца. Государь разговаривал с графом Орловым, в это время мимо их я провальсировал. Государь, увидя меня, сказал графу Алексею Федоровичу по-французски: “A propos, il у a longtemps que je voulais te demander, que fait donc Bachmeteff chez toi?”, т. е. “Кстати, я давно хотел тебя спросить, что же делает у тебя Бахметев?” (Государь Николай Павлович, так же как и Государь Александр Николаевич, по-русски всегда говорил “ты”, а по-французски — vous). На это граф ответил: “Sire, il fait tout juste се que moi je fais, c. à. d. rien — Государь, он делает точно тоже, что и я, т. е. ничего”). Тогда Государь сказал, что как по общему правилу у генералов, не занимающих никаких должностей, не полагается иметь адъютантов, назвав при этом как пример генерал-адъютанта графа Павла Васильевича Кутузова, то чтоб меня зачислили во фронт, и тогда я поступил в 5 эскадрон, которым командовал ротмистр Туманский, и в числе офицеров был князь Владимир Андреевич Долгорукий, впоследствии московский генерал-губернатор; других же не могу вспомнить, тем более, что они часто менялись.
Замечателен был пикник в Ораниенбауме, где мне пришлось играть большую роль. В одной из красивых дач Ораниенбаума 7 сентября того же 1833 года приехали мы в экипажах и омнибусах; после обеда начались танцы, среди которых, приготовив заранее и отпечатав стихи, я вышел в середину залы с гитарой и пропел произведшие впоследствии фурор сочиненные мною на этот случай следующие куплеты на тему модного тогда штраусовского вальса:
В такие милые моменты,
Которыми каждый хочет воспользоваться побыстрее.
Прекрасные дни
Так коротки,
Скоро они пройдут
Давайте развлекаться, и пусть немного безумия
Украсит наши веселые игры.
В нашем бытии нужно, чтобы люди смеялись
Кто не смеется, тот не умеет быть счастливым
В такие милые моменты... и т. д.
Давайте не забывать, что время — тиран
Убегает, унося с собой все удовольствия.
Давайте же смеяться, давайте петь,
И пусть этот веселый пир оставит нам радостные воспоминания
О моментах, таких милых и т. д.
При виде стольких красивых женщин
Кто сможет отказаться от радости и веселья?
Я думаю, что Бог по собственному желанию
Для наших любвеобильных душ
Создал прелесть этих моментов
Таких милых... и т. д.*
Читатель может себе вообразить, какой фурор произвели эти куплеты и эта сцена, до тех пор никем и никогда в Петербургском обществе неслыханная и невиданная. Но все это не прошло даром, и мне представился такой сюрприз, который никогда не мог прийти мне в голову. После одного последующего танца Николай Матвеевич Толстой, адъютант Великого Князя Михаила Павловича, а впоследствии генерал-адъютант, пригласил меня сесть и начал такой разговор, что я не мог понять ни цели разговора, ни смысла его, все так было несвязно, что я одну минуту думал, что не сошел ли он с ума, не подозревая цели его разговора, как вдруг раздался марш полкового оркестра, и из двери соседней комнаты вышли попарно дамы, а в конце кортежа две старейшие из дам — Дарья Михайловна Опочинина и княгиня Анна Михайловна Щербатова несли дубовый венок. Когда составился круг из дам, Толстой, взяв меня под руку, толкнул меня в середину круга. Догадавшись, что это выходила манифестация, я стал на колени, и почтенные дамы возложили на меня венок. Не нужно говорить, как я был взволнован от неожиданной награды, тем более, что в это время я был сильно влюблен в одну из действующих тут дам. Слух об этом торжестве мгновенно разнесся по столичному обществу, и посыпались отовсюду требования экземпляров этих куплетов; между прочим Великой Княгине, тогда еще Великой Княжне Марии Николаевне было послано 10 экземпляров, и много было послано и в Москву.