Вере Николаевне и Людмиле Петровне было по семьдесят пять. Обе жили на одной лестничной клетке, дружили ещё с тех времен, когда в моду входили капроновые занавески и песни Муслима Магомаева. Пенсия у обеих — шестнадцать восемьсот, копейка в копейку, и единственной отдушиной были цветы. На подоконниках теснились фиалки, герань всех оттенков, декабристы и пара капризных орхидей.
Всё изменилось, когда Людмила Петровна однажды вечером, помешивая чай в старой чашке с потрёпанной ручкой, призналась:
— Вер, я вчера купилочку одну приобрела. Пять тысяч отдала.
Вера Николаевна чуть не поперхнулась.
— Люда, ты с ума сошла! У тебя пенсия — пшик, а ты пять тысяч за какой-то цветок?
— Не за какой-то, — обиделась Людмила Петровна и выпрямилась. — Это «Монстера Альба вариегата». Редчайшая. Месяц, конечно, будет тяжелый, на гречке посижу. Но через полгода с неё три отростка срезать можно, по три тысячи за штуку. Магазины с руками оторвут.
Глаза Веры Николаевны загорелись нездоровым блеском. Через неделю на её подоконнике красовался «Филодендрон Пинк Принцесс» за четыре восемьсот. Людмила Петровна в ответ принесла «Сингониум Альба» за шесть. С этого момента между соседками началось негласное соревнование. Почти каждый вечер на кухне то у одной, то у другой кипели дебаты: кто чем удобрял, у кого лист шире, у кого вариегатность ярче, чей черенок быстрее дал корни.
— Я свою красавицу янтарной кислотой опрыскиваю, — гордо докладывала Вера Николаевна.
— Янтарная кислота — прошлый век! — парировала Людмила Петровна. — Я на фитогормоны перешла, лист полез в три раза быстрее.
— А у моей новый побег пошёл!
— А у моей сразу два!
Расходились заполночь, довольные, как дети, выигравшие спор.
Сын Веры Николаевны, Денис, заехал проведать мать через месяц. Открыл дверь и ахнул: коридор, зал, кухня стремительно обрастали пластиковыми стаканчиками с рассадой, а сама мать осунулась и заметно похудела.
— Мам, ты ешь вообще? Ты как тростиночка стала.
— Готовлюсь к пляжному сезону! — задорно ответила Вера Николаевна и переставила поближе к лампе плошку с крохотным листочком ценой в полпенсии. Денис недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал.
На второй месяц он забил тревогу всерьёз. Мать больше молчала, ходила медленно, в холодильнике сиротливо лежали полбатона и упаковка маргарина. При этом споры с соседкой не утихали — наоборот, стали ежедневными и доходили до крика: «У тебя хлороз на нижних листьях!» — «Это не хлороз, это сортовая особенность!». Квартира превращалась в оранжерею: подоконников уже не хватало, стеллажи с подсветкой заняли полкомнаты, в углах стояли мешки с грунтом, пакеты с керамзитом и бутылки с удобрениями.
Апогей наступил на третий месяц. Знакомый почтальон, встретив Дениса у подъезда, деликатно кашлянул:
— Денис, ты уж извини, что лезу. Но мама твоя, Вера Николаевна, за два месяца коммуналку не платила. Квитанции жёлтые уже. Может, забыла? А тут ещё и пеня капает.
Денис похолодел. Взлетел на третий этаж, открыл дверь своим ключом. В квартире стоял густой запах сырой земли. Вера Николаевна лежала на кровати поверх покрывала и тихо стонала.
— Мама! — кинулся он.
— Спина, сынок… — прошептала она. — Курьер мешок земли привёз, пятьдесят килограмм. До подъезда довёз, а до квартиры — сама волокла. Ну затащила, а теперь встать не могу.
Денис схватился за голову. Потом вспомнил: мать что-то говорила про соседку, с которой они последние недели соревновались до хрипоты. Он выскочил на площадку и позвонил в дверь Людмилы Петровны.
Открыла она не сразу. Дверь отворилась медленно, и на пороге стояла Людмила Петровна — бледная, осунувшаяся, с палочкой.
— Ой, Денис… — сказала она тихо. — Я твою маму уже две недели не видела. Думала, она обиделась. А я сама… — она неловко переступила с палочкой. — Вёдра с водой таскала, чтобы всех своих аристократок полить. Шланга-то нет, а цветов — штук 150. Вот спину и прихватило, хожу еле-еле.
Денис вздохнул и решительно пригласил Людмилу Петровну к матери. Через пять минут обе соседки сидели на диване — одна с больной спиной, вторая с растяжением, — и смотрели друг на друга. А потом вдруг рассмеялись. Тихо сначала, потом громко.
— Старые дуры, — сказала Вера Николаевна, вытирая слёзы. — Пенсию просадили, коммуналку не платим, спины сорвали из-за каких-то пестролистных капризуль.
— А моя «Альба» всё равно красивше твоей «Пинк Принцесс», — подпустила шпильку Людмила Петровна, и они снова расхохотались, на этот раз до кашля.
Денис, глядя на них, тоже улыбнулся. Он помирил их окончательно, вызвал врача на обеих, оплатил коммуналку матери, а на следующих выходных устроил великий переезд цветочного поголовья. Самые любимые и редкие экземпляры — по два-три на каждую — остались на подоконниках. Остальное — стаканчики с рассадой, отростки, черенки — бережно погрузили в коробки и отвезли в местный Дом ветеранов и соседям по подъезду, снабдив подробными инструкциями по уходу.
Вечером сидели на кухне уже втроём, пили чай с настоящим печеньем, а не с маргариновым батоном. Подоконник был почти свободен, только три изящных горшочка грелись под лампой.
— Знаешь, Дениска, — сказала Вера Николаевна, глядя на сына, — мы ведь как эти цветы. Им солнышка надо немножко и полива в меру. А мы их чуть не залили своей любовью.
Людмила Петровна молча кивнула и протянула подруге вазочку с вареньем. Больше они никогда не соревновались. Только иногда, когда новый лист разворачивался особенно красиво, звали друг друга на чай — просто похвастаться, без азарта. И это было самым тёплым цветением в их жизни.