#ОстрыйУгол #Личное
Из цикла «Родовой вопрос». Художественная реконструкция. Все персонажи и события вымышлены.
ДЕРЖАВСКИЕ ХРОНИКИ
Система Вересень. Планета Седаль. Державия, Орденская земля. Саратская провинция, город Вольный-на-Вольге.
Политическая сатира в двух действиях
Действие первое. Утро.
Гласный Вольного уезда Саратской провинции Павел Ильич Кондаков не спал третью ночь. Выборы в Орденскую думу приближались с той же неумолимостью, с какой весной разливалась Вольга. А рейтинг — падал.
— Что там у нас по соцсетям? — спросил он помощника, не поднимая головы от экрана.
Молодой человек по имени Лёша, вечно в мятой рубашке и с пятнами от энергетических напитков на столе, зашуршал планшетом.
— Плохо, Павел Ильич. Оппоненты развернули кампанию. Ваша прошлогодняя инициатива по уплотнению остановок — помните, вы сказали, что «автобусы должны ходить чаще, но с меньшим количеством остановок»? — это теперь называется «Кондаков лишает вольновцев остановок». В мемах. С фотороботом. Где вы в форме уехали на вездеходе.
— Это был предвыборный ролик, — устало сказал Кондаков. — Мы хотели показать, что я близок к народу. Вездеход... он для бездорожья. А у нас дорог нет. Это была метафора.
— Метафору не оценили. Говорят, вы проехали мимо остановки, где люди два часа ждали автобус. И не остановились.
— Там не было людей! Мы снимали в пять утра!
— Люди не верят.
Кондаков закрыл глаза. Три года он выстраивал эту кампанию. Три года ездил по выселкам, жал руки старикам, обещал построить тротуары. И теперь всё рушится из-за какого-то вездехода и неправильно прочитанной метафоры.
— Лёша, мне нужно что-то громкое. Что-то, что заставит их забыть про остановки. Какая сейчас повестка?
— Медицина, — сказал Лёша. — Вчера в соцсетях завирусилась история про родовой центр в Вольном. Говорят, хотят закрыть.
Кондаков открыл глаза. Сел прямо.
— Подробнее.
— Врачи и пациенты написали письмо Галяшкиной. Из областной думы. Антонина Васильевна пообещала разобраться. Но она по другому округу баллотируется. Ей этот центр — не её боль. А вот вам — в самый раз.
Кондаков встал. Прошелся по кабинету. Остановился у окна, за которым серело утро Светоча. Два спутника — Вечерник и Полуночник — медленно тонули в облаках.
— Закрывают, говоришь?
— Слухи, Павел Ильич.
— Этого достаточно. Если они ещё не закрыли — я их спасу. Если уже закрыли — я их открою заново. Лёша, срочно собирай брифинг. Я выступаю через час.
— О чём?
— О том, что я беру ситуацию под личный контроль. Что родовой центр был, есть и будет. Что я лично пойду к Круглову в управление здравоохранения и добьюсь...
— Чего?
— Не знаю. Чего-нибудь. Добьюсь. Главное — звучит. «Кондаков добился». Это хорошо ляжет.
Лёша застучал по клавишам.
— Павел Ильич, а если центр и не собирались закрывать? Если это просто... паника?
Кондаков усмехнулся.
— Лёша, тебе сколько лет?
— Двадцать три.
— Когда тебе будет сорок семь, ты поймешь: неважно, собирались или нет. Важно, что люди в это верят. А я — тот, кто их из этого страха вытащит. Это называется «быть нужным».
Он взял пиджак, поправил галстук.
— Звони Галяшкиной. Скажи, что я хочу выступить вместе с ней. Мы спасём центр. Вместе.
— Но она же конкурент? Вы по разным округам идёте.
— Лёша, — Кондаков уже был в дверях, — когда ты поймешь, что в политике нет конкурентов. Есть только союзники против общего врага. Общий враг сейчас — это паника. Мы её победим. И на этом — победим на выборах.
Он вышел. Лёша остался сидеть, глядя на пустой экран.
— А если центра и не было? — спросил он у пустого кресла начальника.
Кресло промолчало.
Действие второе. Вечер того же дня.
Брифинг прошёл блестяще.
Кондаков стоял на фоне плаката с надписью «Вольный — для жизни». Рядом — растерянный главный лекарь Вольной центральной лечебницы Борисов, который только сегодня узнал, что его центр «умирает», и теперь искренне верил, что умирает.
— Я требую, — говорил Кондаков в камеры, — сохранить родовой центр! Более того — расширить его! Женщины Вольного не должны рожать в Саратграде или Балакинске! Они должны рожать дома! В родном городе! С родными врачами!
Камеры жужжали. Лёша стоял за спиной и думал, что, наверное, это правильно. Что бы там ни было с бумагами, люди верят. И от этой веры им становится легче.
Вопросы из зала:
— Павел Ильич, а правда, что родовой центр фактически уже присоединён к центральной лечебнице несколько лет назад?
Кондаков не дрогнул.
— Присоединён — не значит закрыт. Это была техническая мера для оптимизации отчётности. Сами стены, койки, врачи — остались на месте. И останутся. Я лично прослежу.
Он не знал, проследит ли. Но звучало хорошо.
— Павел Ильич, а вы сами рожались в Вольном?
Кондаков улыбнулся своей лучшей улыбкой.
— Я рожался в Москограде. Но мой отец — в Вольном. И я считаю, что каждое поколение заслуживает того же права. Права появиться на свет там, где его корни.
Никто не спросил, при чём здесь отец.
Брифинг закончился. Кондаков поехал в управление здравоохранения — «личный приём без записи». В приёмной его продержали сорок минут, потом впустили. Круглов встретил его усталым взглядом.
— Павел Ильич, вы зачем шум подняли? Центр и не собирались закрывать.
— Знаю, — сказал Кондаков честно. — Слушок пустили. Теперь я его героически гашу.
— И зачем?
— Владимир Сергеевич, — Кондаков сел на стул, положил ногу на ногу, — у вас были выборы?
Круглов кивнул.
— У меня были.
— И вы знаете, что говорить людям правду — это неправильная стратегия.
— Я знаю, что говорить людям то, что они хотят услышать — это правильная стратегия.
— Вот. Они хотят услышать, что центр спасли. Я им это говорю. Вы мне в этом помогаете. Все довольны. Вы довольны?
Круглов вздохнул.
— Я бы хотел работать, Павел Ильич. А не играть в театр.
— Театр, Владимир Сергеевич, — это жизнь. Особенно за две недели до выборов.
Они помолчали.
— Ладно, — сказал Круглов. — Что вам нужно?
— Совместное заявление. Что вы, управление, и я, гласный, договорились о развитии центра. Я настаивал, вы согласились. Бумажка для народа.
Круглов покачал головой, но кивнул.
Через час заявление было готово.
Эпилог. День выборов.
Кондаков выиграл свой округ. С большим отрывом. Вольновцы голосовали за него — он же спас их родовой центр.
В управлении здравоохранения Круглов подписал бумагу о «дополнительном финансировании» центра. Сумма была символическая — на новый забор и покраску крыльца. Но в новостях это назвали «беспрецедентной поддержкой».
Только старый служащий Морозов, тот самый, из первого рассказа, сидел в своём кабинете, перебирал папки и думал: а что, если бы люди знали, что центра не спасали? Что его и не было в юридическом смысле? Что всё, что произошло — это большой, красивый, тщательно поставленный спектакль.
Он вздохнул и поставил на папку новую пометку: «Дело закрыто. Центр спасён. 341 год от Основания Ордена».
И подумал: «Говорят, правда в бумаге. А я вот смотрю — одна бумага правду пишет, другая — красивости. И люди верят той, которая красивее. Может, это и есть настоящая жизнь?»
За окном садился Светоч. Два спутника — Вечерник и Полуночник — загорались первым холодным светом.
В Вольном было тихо. И, наверное, спокойно.
Конец второго рассказа.
Продолжение следует.
#ДержавскиеХроники #художественныйцикл #РодовойВопрос #Вольный #выборы #политика #сатира #авторское #футуролог-циник