2 декабря 1942 г.
Под руководством Энрико Ферми люди впервые осуществили управляемую цепную ядерную реакцию. Момент, когда человек по-настоящему подчинил себе энергию атома.
Сквозь липкий, как пережаренная овсянка, туман чикагского полдня проступили серые челюсти стадиона «Стагг Филд». Внизу, под трибунами, в бывшем зале для игры в сквош, стояла вонь: немытых тел, мокрой шерсти и графитовой пыли, которая забивала ноздри, превращая сопли в черный густой деготь.
Пахло еще и страхом – кислым, человечьим.
Ферми, маленький, суетливый, с лицом, похожим на сушеную сливу, жевал кончик карандаша. На его лацкане запеклась капля чего-то бурого. Он не смотрел на людей. Он смотрел в пустоту, туда, где за нагромождением черных кирпичей – этой нелепой, кривобокой поленницы – шевелилось невидимое.
– Уилсон, твою мать, – прохрипел Ферми, не вынимая карандаша изо рта. – Опять у тебя шнурок развязался. Наступишь – взлетим к чертям, вместе с трибунами и всем этим вонючим городом.
Уилсон, длинный и нескладный, как жердь, дернулся, зацепив локтем таз с водой. Вода плеснула на ботинок заезжего чиновника. Чиновник, в нелепом котелке и с красным, как сырая печень, лицом, только икнул. Он сжимал в руках мокрый зонт и смотрел, как двое рабочих в засаленных комбинезонах тащат по полу тяжелую балку, обмазанную какой-то дрянью.
Поленница дышала. Она была черная, жирная от графита, обмотанная грязным брезентом, словно огромный гниющий зуб в десне подвала.
– Вынимай, – сказал Ферми. Это было сказано тихо, но звук падения капли пота на бетонный пол в этот момент показался бы грохотом канонады.
Зилард, стоявший в тени за выступом стены, нервно ковырял в ухе. У него из кармана торчала недоеденная сосиска. В углу кто-то надсадно кашлял, выплевывая в ладонь серые ошметки легких.
– Вынимай, говорю! – гаркнул Ферми, и голос его сорвался на визг.
Стержень пополз из чрева поленницы с противным, скрежещущим звуком. Как будто вытягивали железную занозу из живого мяса.
И тут оно случилось.
Никакого света, никаких ангельских труб. Просто звук самописца стал чаще – сухой, дробный стук, как будто сумасшедший дятел долбит по кости. Так-так-так-так-так... В воздухе вдруг явственно запахло озоном и жженой кожей, хотя ничего не горело. Стало невыносимо тесно. Стены подвала словно качнулись внутрь, сдавливая грудную клетку.
Чиновник в котелке вдруг выронил зонт. Тот глухо шлепнулся в лужу графитовой взвеси.
– Идет? – прошептал кто-то из темноты, где блестели очки ассистента.
– Идет, сука, – ответил Ферми, и на его губах появилась странная, почти идиотская ухмылка. – Самоподдерживается. Как миленькая.
Он схватил со стола бутылку дешевого кьянти, обмотанную соломой, и зубами выдрал пробку. Вино плеснуло на его грязную рубашку, смешиваясь с черной пылью.
В углу, на стремянке, сидел человек с топором – «отряд смертников», готовый перерубить канаты, если все пойдет прахом. Он смотрел на Ферми мутными, ничего не выражающими глазами. Топор дрожал в его руках, выписывая мелкую, неритмичную дробь.
– Все, – Ферми вытер рот рукавом, оставив на лице багровую полосу. – Задвигайте обратно. Хватит на сегодня божественного присутствия. Ссать охота – сил нет.
Стержень с воем ушел назад. Стук самописца замедлился, превратившись в редкое, ленивое тиканье.
Люди стояли в полумраке, серые, присыпанные графитом, похожие на оживших мертвецов, которых только что выкопали из общей ямы. Они молчали. Сверху, через перекрытия, донесся глухой рев трибун – там, наверху, люди радовались какому-то забитому мячу, не зная, что в этом подвале, среди вони и плевков, только что родилась новая смерть.
Ферми протянул бумажный стаканчик с вином Зиларду. Тот посмотрел на сосиску в своей руке, потом на вино, и вдруг заплакал – беззвучно, просто по лицу потекли две чистые дорожки, размывая черную пыль на щеках.
– За прогресс, – прохрипел Ферми и сплюнул под ноги черным.
В Чикаго шел снег, перемешанный с сажей.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!