Подборка стихотворений Екатерины Малофеевой посвящена нашей жизни. Ершистой, горькой, лишённой всяческого лоска. Это стихотворения о тоске по уходящему времени, о взрослении и стремлении оглянуться на детство, о том, как привычные вещи по прошествии лет становятся совсем другими. О том, с какими радостями и горестями, с какими странными и страшными парадоксами мы сталкиваемся, проходя свой жизненный путь. Это стихи о том, что детство закончилось, теперь всё по-взрослому и пора смотреть на мир глазами взрослого человека.
Стихотворение «Артритными пальцами медленно машет…» с первой строки погружает нас в вязкую, тягучую атмосферу. Всё одно к одному: «иудино дерево», причём «старое», «поджарый кобель», «миска с эмалевым краем». Узнаваемые и тревожные элементы окраинного района любого промышленного города. Собака жадно глотает еду, и от такого начала холодок пробегает по спине, ведь мы начинаем понимать, что речь вовсе не о собаке и еде, а о мире, в котором «иудино дерево», голодный барбос и бренчащая всё громче тарелка – элементы привычного быта. А пока собака ест, происходит что-то едкое, пугающее, «полуправда сменяется ложью» и ржавчина проедает некогда цветущий мир. Лирический герой вдруг напрямую, в лоб сообщает читателям: «Я тоже когда-то был, знаешь ли, / не видевшим цепи веселым кутёнком, / хватающим слово за краешек», и уже не нужно объяснять, что скрыто за образами и метафорами. Полуправда сменилась ложью, тарелка звякает, пар изо рта. И цепь на шее.
Второе стихотворение, «На рюмке сох кусочек хлеба…» переносит нас в дом, где девять дней назад не стало человека. Описание дома и его убранства перетекает из одной короткой строки в другую, словно героиня, чьими глазами мы смотрим на происходящее, медленно, осторожно ведёт нас из сеней в комнату. Тихо-тихо, чтобы пол не скрипнул (она-то знает, какая половица скрипит). Ослепшее от накинутой тряпки трюмо, печной дымок, рюмка с кусочком хлеба (откуда взята цитата, с которой начинается стихотворение?) и запах увядающих цветов. Дом воспринимается совсем по-человечески, он сам – средоточие старости, но, одновременно с этим, душевной теплоты. Атмосфера ностальгии создаётся благодаря обилию деталей, звуков, запахов. И вдруг в человеческую трагедию, в маленький мирок дома, где переживают утрату, подселяется горькая ирония огромного мира – скоро Новый год, и дед украшает дом, ещё недавно бывший местом прощания, чтобы подарить внучке праздник.
Такое соседство смерти и праздника вызывает оторопь, и оттого потеря неназванных людей кажется читателю ещё более страшной, почти личной. Так к ребёнку приходит осознание, что смерть близкого может постучаться в двери когда угодно. Летом ли, зимой, в пору праздников. И разделить жизнь на «до» и «после». По мелочам, по незначительным, на первый взгляд, деталям мы замечаем, что бабушка, жившая в доме, болела последние месяцы, если забыла про укроп, лежащий с лета. Задаёмся вопросом: кто такая Верка? Тётя лирической героини? Или другой член семьи? И клубок вопросов разматывается. А мы стоим посреди комнаты притихшего дома, пытаемся понять, что ждёт эту семью. И снова перед нами жизнь. Нелепая, страшная, с фейерверками не для всех.
Настроение третьего стихотворения «Когда-нибудь всё повторится вновь…» более спокойное. Оно начинается легко, воздушно, с нотками ностальгии: «я тебе о важном не сказала». Хотя стихотворение повествует об утраченном, о невозможности вернуть былое, в нём сквозит желание изменить порядок вещей. В таком случае всё отматывается назад «по вывернутой логике сновидца». Но «страшный смертный свет», который льётся на лирическую героиню, представляется как ответ на вопрос о возможности повторения – «Когда-нибудь он снова мне приснится».
О чём же рассказывают нам стихотворения, собранные автором воедино под простым, казалось бы, заглавием - «Такая жизнь»? Это произведения венозной густоты, пульсирующие жизнью, в них всё зримо, осязаемо. Они о жизни от мелких деталей до глобальных вопросов. И о смерти, куда же без неё. Да, жизнь именно такая – с горечью взросления, с внезапным осознанием, что у каждого своя цепь на шее, со страшным прозрением в момент, когда по всему дому слепнут зеркала. Эти стихотворения о том, что, вспоминая об утраченном, нужно искать в себе силы видеть надежду даже в смертном свете, ведь, если он есть, то есть и шанс на повторение пройденного.
Как человеку, привыкшему всюду искать закономерности и связи, мне явственно видится старый обветшалый дом, ржавый металл на козырьке крыши... Прохожу мимо доедающего свою пайку цепного пса, ступаю на крыльцо, в сени, где стоит печной дымок, затем в комнату. Срываю с зеркала тряпку, а там – жухлая трава, обломки штукатурки. И свет, то ли пугающий до озноба, то ли дарящий надежду. А может и то, и другое.
------------------------------------------------------------------------------------------
Екатерина Малофеева
ТАКАЯ ЖИЗНЬ
* * *
Артритными пальцами медленно машет
иудино дерево старое.
Поджарый кобель арестантскую кашу
хватает, рычащий над паром,
и лязгает миска эмалевым краем,
под лапами гулко катается.
Мне страшен цепняк, пусть он давится лаем,
словами моими пусть давится.
И я, немоты причащенный заложник,
беззвучно, бесслёзно среди зимы
смотрю: полуправда сменяется ложью,
небесным железом изгрызенным.
И делалась стужа ознобливым жаром,
молчание — даром, душа моя.
И угли в ведре обреченно дышали.
Дышали, дышали. Дошаяли,
с шипением тая под инеем тонким.
Я тоже когда-то был, знаешь ли,
не видевшим цепи веселым кутёнком,
хватающим слово за краешек.
* * *
На рюмке сох кусочек хлеба,
стоял в сенях печной дымок,
под тряпкой в тьму таращась слепо,
скрипело створками трюмо.
Тянуло гнилью сладковатой
от увядающих цветов.
Дед между стёкол выстлал вату,
посыпал блёстками — готов
к хрустальной поступи курантов
наш дом, иззябший по углам.
И переложено лавандой
бельё в шкафу, а зеркала
еще завешены, но скоро
разденем с облегченьем их.
И затихают разговоры,
и не берут таких трусих
на девять дней с собой в столовку,
ну посиди давай одна,
а то там взрослые, неловко,
и Верка, дрянь, опять пьяна.
Сидишь, молчишь. У изголовья
лежит полынь — от комаров,
забыли с лета. Доля вдовья —
немного презирать не вдов.
Над киселём завоет Верка,
сегодня триста грамм не грех.
Так странно – скоро фейерверки.
Но не для всех.
* * *
Когда-нибудь всё повторится вновь:
аллейная ажурная кленовь,
подсмотренная взрослая любовь,
ворота в пригород — витражный свет вокзала —
и первая весенняя гроза,
где парковый пустой концертный зал
за ливневой завесой исчезал
и я тебе о важном не сказала.
Исчезнет всё: и тусклый блеск монет
в фонтане, и слова, которых нет,
и взгляд твой тоже потеряет цвет
однажды, равнодушно станет старым.
Прозрачных капель тают хрустали,
а в дождевой рассеянной пыли
и в жадном мокром запахе земли
— такая жизнь, такая боль и ярость.
И всё пройдёт, и станет навсегда.
Пусть в тупиках ржавеют поезда,
и в небо возвращается вода
по вывернутой логике сновидца.
Шаг вязнет в увядающей траве,
обломках штукатурки и дресве,
и сверху льётся страшный смертный свет.
Когда-нибудь он снова мне приснится.